Луковица

      Аномальные морозы, пришедшие с севера, господствовали в Конохе уже с месяц, и чем ниже падала ртутная планка уличного термометра, тем хуже работала не приспособленная в силу климата система отопления, и весь персонал резиденции Хокаге то и дело хлюпал носом, кутаясь в тёплые вещи. На улице мороз ощущался не так остро: везде работали торговые лавки, забегаловки с едой, туда-сюда шастал суетной народ, и в динамике плавно текущей жизни рутина господина Шестого казалась бесполезным и нудным занятием. Какаши смотрел в окно и много о чём думал. Его не особо волновали капризы погоды: парадная мантия оказалась тёплой и удобной, хоть во многом и несуразной. Тихо, размеренно вели отсчёт настенные часы. Дистанционное собрание Пяти Каге спешило начаться через пару минут, и всё было к этому готово.       Всё, но не все.       Цунаде допила в миг остывший чай и скривила нижнюю губу, кутаясь от зябкости просторного зала в плед, что предоставила для неё Шизуне. После войны Великий ирьёнин не успела восстановить прежние силы, и сейчас очень остро ощущала каждый способный пагубно сказаться на здоровье фактор. И её, как бывшую хозяйку помещения и деревни, очень бесил тот факт, что у Хатаке в распоряжении имелся всего один несчастный обогреватель. — Так что она решила?       Никогда Пятая не отличалась чувством такта. Разговаривала дерзко, нагло, но при всём при этом располагала к себе и легко могла поддержать даже самый неуместный разговор. Так или иначе, с Хатаке ей пришлось это сделать — начать первой. Ради него она и поднялась раньше положенного с заслуженного покоя. — Согласилась. — всё также многозначительно смотря в пустоту, ответил мужчина. — Вот так просто? — Не совсем, — повернулся, сверил время. — С одним условием. — Что ж, это ваши дела, — с лёгкой толикой раздражения Цунаде скрестила на груди руки, продолжив: — Но, как и договаривались — если кто-то из глав деревень воспротивится, я поспособствую тому, чтобы его мнение поменялось. По старой дружбе.       И всё же женщину искренне удивляло, как Хатаке пёкся о какой-то соплячке. О Барубу у Сенджу остались не самые хорошие впечатления: людей она видела насквозь, могла за пару секунд «прочесть» любого, и девчонка не стала исключением. Внутри маленького тела таились такие демоны, что не вычерпаешь сетью за один присест. Требовалась колоссальная работа. Забота, в конце концов. Добродушный Рокудайме был способен и на то, и на то, вот только какой ценой…       Он и сам был моральной калекой, если не «овощем», а такая ноша, как дурная беспризорница — не самая лучшая награда для того, кому в пору свести душевные страдания на «нет». — Благодарю Вас, Цунаде-сама.       Какаши мнение предшественницы же волновало в последнюю очередь. Ему дорогого стоило заручиться её поддержкой, неоспоримым авторитетом, и сейчас он был ей как благодарен, так и обязан. А всё ради одного волнующего вопроса, что стоило незамедлительно разрешить.       Долги — потом.       Когда наступило назначенное время, Хатаке собрался: очистил разум он ненужного хлама дурных мыслей, выдохнул, выпрямил привычно сутулую спину, скомандовав группе, ответственной за диковинную видеосвязь, что можно начинать. Тут же на экране возникло изображение; его спроектировали на стену. — От лица Конохагакуре и от меня лично, рад видеть Вас в добром здравии, господа Каге!       Цунаде тем временем заварила себе ещё одну чашечку, заботливо подлив туда припасённой настойки. Её позабавило напыщенное лицо Эя, вечно нафуфыренная до безобразия Мэй и то, каким серьёзным вдруг стал минуту ранее абсолютно выбывший из реальности Рокудайме.       Любовь зла — вдруг подумалось Сенджу, но она тут же себя одёрнула. Какое дурное пойло ей, однако, попалось в этот раз…       Какаши, выдержав необходимую паузу, продолжил: — Если позволите, я начну…

***

      От тишины, вакуум которой заливал уши, Барубу открыла заспанные глаза.       Голубое свечение едва начавшегося снегопада проникало сквозь окно пепельным, по-утреннему блёклым светом, озарявшим комнату. За ночь дом остыл, распустил последние отголоски тепла от работающей плиты и керосинового обогревателя и теперь казался ледяной пещерой, где сказочно красивые приведения снежинок крохотными тенями кружили по потолку. Широкий подоконник с внешней стороны покрылся ворохом наметённого снега.       Закутавшись в одеяло, чувствуя себя такой же погребённой, как и плоская деревяшка, Барубу оглядывала давно знакомое жилище вяло и бездумно. Виновник её пребывания в уютной кровати спал на полу, где вчера приняла решение почивать она сама, и тонкий футон едва защищал его закалённое, но как-никак живое тело от зябкости непотопляемого помещения. Хатаке не изменял своей привычке — спал в маске. Крепко, но в то же время чутко. На спине, запрокинув руку по левую сторону головы, отвернувшись. Его серебряные волосы и бледная кожа сливались с эстетикой дома, и девчонка смотрела на этот фантом достаточно долго.       До тех пор, пока тихо не ступила на гладкий древесный настил, на цыпочках подойдя ближе. Студёное покрытие укололо ступни, под хлопковую ткань ночного одеяния проник бодрящий воздух.       Значит, не сонный мираж. Давно бы уже проснулась.       Тихо, словно незаметная мошка, Барубу села на самый край постели, коленями притыкаясь к теплу, исходящему от хозяина её временной, а быть может постоянной обители. Сомкнутые веки мужчины дрогнули, но не раскрылись. Навалившаяся за многие дни кропотливой и абсолютно непривычной работы усталость давала о себе знать: Какаши не проснулся даже тогда, когда блондинка, строжась, легла рядом. Провела пальцем по старому шраму, будто кистью по абсолютно пустому листу. По губам, сокрытым тканью. По шее, где пульсировала, повторяя пульс, пленяющая гранью скоропостижной кончины вена.       Барубу представила, как перерезает её. Как алые брызги хлещут струями, марающими окружающую бель: лицо, простыни, стены. Следы, уводящие к границе деревни. Дыхание Хатаке оставалось спокойным. Его разум не ведал кровавых фантазий, засевших в растрёпанной голове куноичи, что продолжала наблюдать, как вздымается крепкая грудь человека, покуда ещё бьётся в ней размеренным ритмом сердце.       Пустое, но доброе. Не такое, как у неё.       Чёрное и разбитое.       А чёрное ли?       Когда-то Барубу и представить не могла, что всё так закончится. В глобальном смысле она уже давно перестала грезить о Вечном, обещанном сне, но та ирония, то стечение обстоятельств, по вине которых её жизнь целиком и полностью теперь была отдана Шестому, поражала её с болезненной ухмылкой, возникающей каждый раз, как девчонка задумывалась об этом. Помнится, баа-чан, в хижинке которой Барубу росла до прихода Тоби, рассказывала перед сном всякие байки про знаменитых ниндзя, чьи образы детское сознание вырисовывало неясными силуэтами, и имя Копирующего шиноби однажды постигла та же участь.       Блондинке померещился терпкий можжевельник, сгораемый в огне под закоптившимся котелком, сухость старческих рук на лбу и соломенная подстилка вместо уютной кровати. Хриплый голосок в унисон с треском поленьев.       «Ба, а ты встречала его?»       Пододвинулась ближе, зарылась носом в жёсткие волосы, вдохнула. От Какаши пахло лесом. Едва уловимой перчинкой собственного, ни с чем не сравнимого запаха, граничащего со свежестью, и аромат этот хотелось вдыхать беспардонно долго, пока не свыкнутся с ним лёгкие, пока не иссякнет в мире весь кислород.       «Было дело…»       У баа-чан пугающие руки. Грозди дутых вен под коричневой кожей, ходуном идущие пальцы, окостенелые ногти. Едва не с потом на сморщенном, уже практически стёртом памятью лице она толчет в ступке травяной порошок, дабы замазать на коленях подкидыша вновь подаренную детством рану.       Она — уже не воин. А девчонка совсем сахарная.       «И как же оно выглядит?» — заливистый хохот, неугомонно барахтающиеся ноги в синяках и ссадинах, не поддающиеся хватке. — «Это пугало!»       От мази щипает так, что кривится усыпанный веснушками нос. Смех старушки скрипит, словно сорванная ветром калитка. Баа-чан вспоминает нечто не для разума пятилетней девочки, а после изрекает загадочно, как и полагает на то полная чудес история:       «Его глаз алее самого холодного заката. Там, где враги уловят предрекающую смерть поступь, воссияет и скроется щебетом молния. Когда-нибудь ты обязательно встретишься с ним и, если не отдашь душу Ками, запомнишь навсегда…»       Барубу искренне хотелось бы раствориться. Сойтись с природой в вечном единстве, стать невидимым газом и рассеяться, исчезнув невидимой дымкой, но не ласкать сейчас этого неизвестного, но в то же время знакомого человека.       Эту легенду.       Целовать его в висок, гладить тронутую мельчайшими морщинками кожу, пережившую долгое и многое. Щекотать её робкими печатями сухих губ…       Как и когда-то Обито, не дожившего до этих дней.       Вероятно, к счастью. — Просыпайся… — мягкий шёпот в ухо. — Просыпайся, Какаши.       Но никакой реакции. Когда Барубу стягивает маску, закрыв при этом глаза, дабы не видеть ни явное, ни надуманное, почти сомкнув безответные губы в нежном касании, проведя влажным языком по нижней складке рта, Хатаке на рефлексе обнимает её, переворачивает на бок, затягивает под одеяло, успокаивая решительный нрав расслабляющим теплом и крепкой хваткой за хрупкую шею, что в тот же миг отпускает, горячим слепком ладони застывая на ложбинке груди, где трепещет, подобно раненой птице, кровавый орган.       Разбитый, но ещё живой.       Сквозь пелену снов он осознаёт, что прижимает девчонку, слишком взрослую для своих пятнадцати лет девчонку, к себе. Что чувствует соломенный ворох её ярких прядей, осязает напоминающий жасмин дух, но не отпускает, поддавшись томной неге мягкого тела, дающего необходимое тепло. Путаница в сознании настигает, уводит в спокойные сновидения вновь, ведь что одно, что другое — привычное явление.       И непривычное для Барубу. Она ёжится от томной дрожи, сопит хлюпким носом, когда наваждение рассыпается, а тело перестаёт нуждаться в ласке, изнемогая от дерзких, тёмных, необходимых лап, что уже никогда не коснуться там, где так хочется.       А хочется ли?..       Грязь липкими слизнями нарастает на её белой коже. Руки в перчатках душат, в голове звенит хриплый рык.       Перед глазами их первая встреча. Луг — сплошное зелёное месиво. Сочность осоки под ногами, запах скошенных, лишённых существования цветов. Оранжевая маска с черными языками пламени. Тёмная фигура.       Алое око.       «Хатаке… Какаши?..»       Кубышки из пруда падают наземь. Барубу в страхе катится спиной к дому, когда человек, громыхая железом цепей, подходит ближе, но голос старушки заставляет её стать неподвижной и принять неизбежное.       «Господин… Малышка готова. Я исполнила долг — обучила всему, и теперь её судьба в ваших руках. Прошу, будьте милостивы… Отправьте меня к сыну и Коро-сану…»       Красные вспышки мелькают перед глазами. Последнее, что девочка помнит о Кури-баа-чан — это её посмертную, блаженную улыбку на застывшем навсегда лице. И первую горечь предательства и разочарования от самого близкого человека.       Как же ты могла, ба?.. — Давно проснулась?       От тихого и внезапного обращения Барубу вздрагивает. У Хатаке спросонья голос сиплый, чуть более низкий, чем обычно, а когда он звучит совсем рядом, практически у самого уха, — ещё и томный. — Как только перестала чувствовать ноги.       Ступни у девчонки действительно ледяные. Это Какаши ощущает, когда она подгибает колени к себе, ненароком (а может быть и специально) задевая конечностями его торс, а после хлюпает красным носом, поглядывая в сторону керосиновой печки, как бы намекая. Барубу думает, что сейчас он прижмёт её к себе. Разотрёт окостенелые пальцы, запутается с ней в одном одеяле, да сломается, как и любой другой одинокий и не ведавший тепла мужчина.       Но Рокудайме лишь задумчиво тянет: — Значит, совсем не чувствуешь… — Совершенно. — Хм… — Барубу нервно сжимает кулак. То один, то другой. Ждёт. — Хорошо.       Дыхание перехватывает от того, как резко её поднимают на руки. У Хокаге сильные руки и, видимо, железное терпение. По привычке он держит веки изувеченного глаза закрытыми, и непослушные волосы спадают на невозмутимое лицо так по-домашнему забавно, что трудно оторваться.       В ванной Хатаке опускает Барубу на свои ватные и тут же уходит, с явной улыбкой за маской и ласковым прищуром бросив напоследок: — Прими горячий душ. Это поможет.       Барубу раздражает, как ловко он обходит все её путы, играя в дурочка. С психу она буквально сдирает с себя одежду, подвергая тело холоду, забирается в ванну и включает воду на полную мощь так, чтобы ничего кроме брызг не было слышно. Струи стекают по лицу, волосам, спине. Ей до слёз чуждо это инородное, застрявшее в горле чувство замешательства. Чувство чего-то тёплого. Непривычного.       Когда она — разгоряченная, розовая, успокоившаяся, — возвращается в комнату, там царит тепло. Какаши подаёт к столу завтрак, приветствуя будничным «йо!», будто ничего неразумного между ними и не происходило.       Барубу злится. Но на лице её играет улыбка.

***

— Прежде чем наше неформальное собрание будет окончено, попрошу разрешить ещё один вопрос, господа.       Вот он — момент истины.       Какаши терпеливо ждал, когда и без того загруженные обсуждениями Каге обратят своё внимание обратно на персональные экраны. Внутри всё переворачивалось, буквально ходуном ходило, но он оставался по-прежнему безэмоционален, словно следующая тема его совершенно никак не касалась. — И о чём же? — грубо бросил Эй, вальяжно развалившись на своем диване. — Насколько Вы все знаете, — прикрыв глаза и опустив голову на скрещенные кисти, начал Хатаке: — На предыдущем совете Каге при членстве палаты Даймё было принято решение о помиловании Учиха Саске, во многом одобренное по той причине, что он некогда являлся, а теперь и является шиноби Конохагакуре. Как глава деревни, моё слово стало решающим в его судьбе. Однако, в отношении Барубу, более известной, как… — Да-да, послушница Учиха Обито, — перебила абсолютно отрешенная в силу разглядывания своих ногтей Куроцучи. — Припоминаю.       Какаши кивнул. Говорить с каждым словом становилось всё тяжелее. — Полагаю, господин Рокудайме желает поднять вопрос о её единогласной амнистии, верно?       По возрасту Гаара был моложе всех глав деревень, но даже Куроцучи, с доверенностью заменявшая захворавшего Ооноки, в силу своего беспардонного характера намного проигрывала Казекаге в сообразительности. За всё двухчасовое собрание бывший носитель Шукаку едва ли проявлял инициативу в диалоге: молча буровил всех участвующих безжизненным взглядом, пока не зададут требующего его мнения тему, но именно Гаара был тем единственным звеном, в коем Хатаке не сомневался. — Это будет возможно лишь тогда, когда одна из стран-держав признает её, как свою куноичи. Как Хокаге я одобряю кандидатуру Барубу для вступления в ряды нашей деревни, но прежде я должен убедиться, что Вы согласны с моим решением и даёте официальный отказ от прав на неё.       Воцарилось недолгое молчание. Поочерёдно Какаши мимолётно вглядывался в изображения каждого Каге, предчувствуя нечто напряженное. Цунаде, к тому моменту уже знатно замаявшаяся цедить чай, вдруг взбодрилась, ожидая того же. Даже успевший согреться воздух стал заметно холоднее…       Нельзя, чтобы кто-то был против.       И самый негативно настроенный на любое не консервативное решение — Райкаге, вдруг ответил первым: — Моей стране не нужны предатели… Это — моё решающее слово!       Как только «самое важное» мнение было высказано, в апогее эмоций Эй, натуре которого не были свойственны контроль и терпение, со всей своей немеренной силы ударил кулаком по столу, подняв от поломки того облако пыли. На его почётном окошке вещания в тот же миг поползли волны, и ответственный за дистанционное собрание шиноби-связист незамедлительно сообщил — господин Райкаге на связь больше не выйдет…       Оставшиеся главы отнеслись к поведению бывшего боевого товарища с тенью иронии. Куроцучи, с лица которой всё это время не спадала усмешка, вставила нечто тихое и похожее на «можно было бы и без этого!», вызвав у остальных, даже у принцессы Цунаде, снисходительную ухмылку. Один только Какаши оставался неподвижным и молчаливым.       Следующим, к счастью, свой голос поспешил отдать Казекаге. — Песок считается с вашим мнением, господин Рокудайме.       Хатаке принял его ответ.       Когда очередь дошла до женской половины голосующих, обстоятельства приняли неожиданный поворот. Куроцучи, задумчиво смотря чёрными как смоль глазами куда-то вверх, преисполнилась рассуждениями: — Она довольно перспективная куноичи, к тому же, элементом её чакры является «земля»… Интересный экспонат. А что скажете Вы, Мизукаге?       Теруми, в противовес внучке действующего главы Камня, выглядела не очень праздно. Её шаткое положение в Деревне Скрытого Тумана приносило достаточно хлопот. Там и без минувшей войны царила полнейшая разруха, а теперь, спустя несчастные месяцы, приходилось восстанавливать сожженные мосты вновь. — Я разделяю вашу тревогу о девочке, Какаши-сан… — начала она осторожно. — Но тот факт, что она была насильно завербована и находилась подле Акацуки, никак не убережёт её от населения Страны Воды, которое, узнай, что девчонка — союзник праведника «кровавого тумана», незамедлительно устроит самосуд.       Задумавшись, Мизукаге печально опустила взгляд. Её длинные пальцы напряжённо отстукивали по изгибу локтя, а в голове крутились разные решения. У Рокудайме в свою очередь в любой момент была готова уйти из-под ног земля. — Думаю, Страна Огня отнесётся к несчастной более лояльно. Я даю добро на переход Барубу под ваше попечительство.       Эйфория. Прозрачное ощущение спокойствия упавшим камнем разнеслось по внутренностям, и на мгновение наплевав на всех и на вся, Какаши с облегчением выдохнул, возрадовавшись желанному исходу. Теперь она будет в безопасности.       Позабытая всеми Куроцучи лишь развела руками: — Идти против мнения старших — моветон!       И хоть где-то она была права. Созвавший собрание поднялся, кратко подытожил всё, о чём говорили и что ещё предстоит обсудить, и, не получив никаких возражений, заявил: — В таком случае, не смею Вас больше задерживать.       Цунаде, наблюдавшая за всем этим цирком со своей колокольни, с праздным энтузиазмом поглотила ещё одну рюмку. Теперь ей кристально чисто стало ясно, что так неумолимо съедало Шестого. То, что никак не могло скрыться от её зорких женских глаз.

***

      В молочной дымке тяжёлых зимних облаков плыло прозрачное солнце. Вот уже какие сутки светлело совсем ненадолго; вечер опускался быстро, тяжёлым колпаком накрывал долину, и в считанные часы ясности жизнь наполняла каждый закоулок, каждый двор деревни. С довольными визгами носилась и слонялась повсюду беспечная ребятня. Кто-то строил снежные замки, кто-то играл в снежки, и даже замёрзший речной канал, петляющий зигзагом по окраине, — и тот оказался оккупирован желающими «походить по воде», как бы грозно не отпугивали от этого занятия взрослые.       С веранды дома Хатаке их всех — шумных, розовых, бесстрашных, — было видно настолько хорошо, что не возникало никакого беспокойства. Лёд — прочный, а воду осушили к самому началу заморозков. Провалятся — лишь намочат лодыжки. Но Какаши всё равно смотрел в оба, ведь дети есть дети.       Для Барубу странные мельтешения детей с громкими визгами и смехом на всю округу казались скорее чем-то непонятным, нежели умилительным и весёлым. В её недолгом детстве, что прошло в убогом пристанище среди густых торфяников Страны Болот, Кури-баа-чан была той одной, кого девочка считала не только родителем, но и другом. С появлением Тоби низкие социальные навыки и вынужденная кочевая жизнь не позволили тогда ещё не забывшей домашний уют Барубу обзавестись кем-то по-настоящему близким не в Стране Воды, не где бы то ещё. Единственный человек, учивший её элементарным манерам, навыкам, а как подошёл подростковый возраст, ещё и определённым женским нюансам — Конан, стала той самой моделью поведения, с кого блондинка брала пример. Тенши-сама, кажется, даже искренне переживала за «хвостик Мадары», стараясь компенсировать не познанный материнский инстинкт. Так или иначе, Конан стала единственной, по кому Барубу плакала после кончины Мастера Сасори… — Прости, забыл сказать тебе спасибо за ужин. Ты молодец, у тебя хорошо получается.       Голубоглазая и не обижалась. Сама уже забыла, что представлял из себя вчерашний день. — Я подсыпала тебе порошок из сонных пилюль, а ты даже не заметил, — отправляя «в яблочко» на дереве очередной кунай, буркнула девчонка. — Вас легко отравить, господин Рокудайме. Мотайте на ус. — Нет, не легко, — заверил её Какаши, прекрасно понимая, что ничего подобного она и не делала. — Просто я тебе доверяю. — А зря.       У бывшего носителя шарингана давно уже затаились мысли, что светлая голова подростка хранит в себе много тайн, о которых её колкий язык не спешил ведать. Несколько раз, возвращаясь домой раньше обычного, мужчина замечал в доме сладковатый, отдалённо напоминающий сушёную полынь и сбор лечебных трав запах, догадывался, но не смел проверять, руша тем самым и без того хрупкое доверие, ведь всё было и так понятно — Барубу искусно разбиралась в химии. Смешивала в пиале для закусок найденные в шкафчике приправы, медикаменты, доставала неведомо что из своего свитка и усердно варила, переливая полученные снадобья в миниатюрные склянки, что стояли на полочке в ванной. Умела делать даже дистиллированную воду — так показал анализ, на который Хатаке всё это хозяйство благополучно отнёс.       «Да у неё талант!» — разглядывая результаты лаборатории, утвердила тогда Харуно. — «Представляете, смешала растительное масло и древесную золу, получив мыло… А так, ничего опасного. Можете не переживать, Какаши-сенсей!»       И это стало первым звоночком, что девчонка будет для дела на хорошем счету и не пропадёт. Перевоспитывать, так перевоспитывать полностью. Рассуждая над всеми «за» и «против» уже какую ночь, сын Белого Клыка всё же решился. — Барубу, — позвал он её. — Знаю, тебя не радует твоё нынешнее положение, поэтому я хочу предложить тебе над кое-чем подумать. — Я бы с удовольствием, — поспешила ответить, продолжая монотонное занятие и совершенно не вслушиваясь в его слова. — Только нечем. — Сейчас единственное, в чём я могу помочь тебе — это стать шиноби Скрытого Листа, — игнорируя пылкий сарказм, продолжил тему Хатаке. — От тебя не будут требовать опасных миссий. Дадут жильё, средства, какую-никакую свободу. К сожалению, есть и определённые минусы в виде первичной слежки, но это всё временно и… — Понимаю. Нянькаться со мной — уморительное дело. Уверена, что им быстро надоест.       «Как и тебе» — подумалось ей, но она этого произносить не стала. Лишь на более тихих тонах высказала уже наперёд обдуманное: — А если серьёзно, ты ведь понимаешь, на что идёшь? Моя свобода — это не только волокита с многочисленными согласиями что Даймё страны Огня, что Каге, но ещё и пятно на твою репутацию, как главы селения. Что будет, если народ этого не примет?       Внезапно для всего — для неё, для самого Какаши — вдруг выглянуло солнце. Его тёплые лучи коснулись земли, коснулись всех, кто так ждал их, и привычная серость растворилась в мягком золотом зареве, заставляя сощуриться. Этот благодатный знак, как символ, как мистическое знамение упал на них двоих, не смея исчезать. Впервые Хатаке заметил, как красиво отливают особенным цветом её волосы. Как отчаянно она держится, хотя всё и так уже выдают слезящиеся глаза. Вероятно, от света.       Прогоняя все мысли прочь, Рокудайме отвечает настолько серьёзно, насколько может: — Это будет полностью зависеть только от тебя.       Барубу всё понимает. Понимает и то, что продала и свою гордость, и свои принципы, но всё равно как-то горько улыбается, заверяя: — Тогда я буду стараться. Обещаю.       Всего на ничтожную секунду Какаши кажется та нежная, непорочная Рин, ушедшая в Чистый мир невинным ребёнком, но Барубу — не она. Совсем другая. Не плохая, но и не хорошая. Взрослая, но такая маленькая внутри. Запутавшаяся в черни настолько, что не хватает кислорода. — Вот и молодец, — слегка взъерошив ей макушку, улыбается неизменной мимикой Хатаке. Он тоже всё понимает и клянётся — этому человеку он ни за что не даст погибнуть. — Пойдём домой. Тепло обманчивое, не хватало ещё переохладиться.