Луковица

С приходом сумерек жизнь в Деревне Скрытого Листа начинала играть новыми красками. В закоулках вечерних лавок гирляндой зажигались фонари. Звучали голоса, визг, смех, серьёзные и весёлые разговоры. Беспокойные мамочки спешили загнать детей по домам, не соблазнившись покупкой очередной бумажной или желейной безделушки для своего чада. В потоке народа были уставшие, угрюмые рабочие, отстраивающие здания и покалеченную инфраструктуру. Рядовые шиноби. Влюблённые пары. Многочисленные те, кто по вине войны остался один. Одинокие, ничем не примечательные личности. В прохладном дуновении ветра пахло жареными шашлычками, пряными яблоками, петлял в этой симфонии ароматов зелёный чай и фруктовый отвар, и только в районе Ичираку всегда царил манящий, аппетитный и всем давно знакомый запах наваристого бульона, что был в промозглую пору замечательным ужином. Узумаки Наруто всегда ел рамэн с особым эстетическим удовольствием. Горячая, калорийная пища была после длительной больничной еды чем-то божественно восхитительным, уютным и родным, и даже отсутствие конечности, что едва затянулась безобразной культяпкой, не мешало ему быть настолько счастливым, как в этот драгоценный момент. — Давай-ка добавки, Наруто! — когда первая тарелка съеденной лапши опустела, старик Теучи по-отцовски поставил постояльцу вторую порцию, настоятельно добавив: — Герою войны следует скорее восстанавливать силы! — Тогда я точно поправлюсь быстрее обычного! — с привычной улыбкой заметил блондин, с новыми силами приступая к трапезе, пока суетливый народ заполнял неприметное, но знаменитое в своём роде заведение, и во многом благодаря ему. Сказанная фраза притупила солоноватый вкус, перебила здравый аппетит, но усердно делая вид, что всё в порядке, Узумаки продолжал думать о том, о чём и думал всё время. О товарищах, что погибли. Товарищах, которых он не успел спасти… А ведь мог. Он же, в конце концов, герой деревни. Герой этой проклятой и бессмысленной войны. Жизнь после страшного события, казалось, разделилась на до и после. Реабилитация прошла успешно, потеря руки никак не отразилась на психическом здоровье, которого и так практически не было. И вроде всё стабилизировалось — мир не погрузился в вечный сон, деревня уцелела, Саске вернулся, его оправдали… Но дорогие сердцу люди всё ещё приходили в голову по ночам; Наруто слышал их последний, предсмертный вздох, и просыпался в липком поту с одной повторяющейся мыслью — я не успел. А потом — плакал. Курама в такие моменты усердно делал вид, что ничего не слышит. Сочувственно молчал в недрах сознания, прикрывая лисьи глаза, словно стараясь не видеть переживания своего носителя. Здесь он был непутёвым психологом и советчиком. И человеком он тоже не был. Поэтому просто ждал, когда надрыв иссякнет, исчерпав свой исток, а джинчуурики забудется дрёмой до рассвета, который принесёт новый, счищенный от войны день и время, которое залечит все раны… Но пока приносило только толпу, которая то и дело ошеломлённо и радостно визжала, лицезрев воочию самого Наруто Узумаки. У хозяина забегаловки от такого потока клиентов настроение, продуктивность и, естественно, выручка увеличивались также стремительно, как падал у блондина позитивный настрой, а потому, собравшись увильнуть как можно незаметнее и скорее, Наруто поспешил нырнуть под полотняную вывеску… Лицом к лицу встретившись с тем, кого он никак не думал, но был очень рад увидеть. — Какаши-сенсей! Не поверите, как я рад вас здесь видеть! — сиянием своей широкой улыбки он попытался скрыть перед учителем едва накатившую панику, что съёжилась в районе сердца, окутанная неподдельным счастьем. Его наставник ответил ему такой же тёплой, понимающей улыбкой привычной мимики закрытого лица, ведь Хатаке всегда всем сердцем любил этого лучезарного, озорного хулигана, что стал взрослым слишком рано для своих семнадцати лет. И ломался, хоть и боялся это всем показывать, как и сейчас. — Йо, Наруто! Прости, что последние пару дней не навещал тебя. Прекрасно, что нам наконец-то выпал такой момент встретиться. Ты уже поужинал? Запрокинув руки за голову, Узумаки лишь прыснул своё привычное «хи-хи» и вновь обрёл желание задержаться в любимом месте хоть насколько. Тут же подумалось — когда Команда №7 соберётся в полном сборе, любые страхи и переживания сойдут на нет и больше не будут пожирать душу, хотя бы какие-то несколько зыбких часов. — Вы же меня знаете, я всегда с удовольствием составлю вам компанию, даттебайо! И если бы Наруто знал, какое облегчение испытал его сенсей, когда была произнесена эта фраза… Погруженный в свои думы, джинчуурики совсем не заметил, как робок, слегка растерян и измождён переживаниями Хатаке. По-прежнему стойко улыбаясь, Какаши кивнул и полуобернулся. — Тогда я бы хотел тебя кое с кем познакомить, — маячащий за спиной Хокаге лиловый рукав тёплой куртки вдруг показался, показалась фигурка и, не скрывая удивления, Наруто встретился глазами с девчонкой, что была упрямо надута, словно её привели в кандалах, а не в новой одежде из бутика качественной ткани, где она назло заказала всё самое дорогое, чтобы у Какаши не хватило денег. — Это Барубу. Барубу — Наруто Узумаки. Наверняка, ты многое о нём слышала. Он мой бывший ученик и очень хороший человек. Но в представлении никто не нуждался. Барубу прекрасно знала того, кого годами грезила изловить кровавая организация. Прекрасно знала, кто разбил маску Тоби, и с кем провёл он свои последние минуты жизни. С ним. С этим необычным человеком. Или необычайным простаком. И смотрела на него больше с презрением, чем восхищением. Но это никого абсолютно не смущало. Только её саму. Наруто же сопоставил всё более просто: привычно сумбурно и рвано. Девчонка с поля битвы, скачущая, как сверчок. Девчонка, по каким-то там причинам живущая с его наставником. — О, так ты и есть та самая подружка Какаши-сенсея! А я думал, ты немного постарше… От абсолютно бестактного манёвра Наруто, с изогнутой бровью измеряющего жестом её рост и рассматривающего со всех ракурсов, Барубу вдруг захотелось провалиться под землю, влепить голубоглазому большой каменной глыбой или просто поставить на место колким словом, но она, отвыкшая от социума, привыкшая быть в этом легальном мире никем и ничем, вдруг просто вскипела и прижалась к спине Какаши, ища поддержки. У Хатаке же на уме крутилось одно сплошное «идиот»… И, порозовев — разумеется, исключительно от мороза, а не от стыда, мужчина поспешил поправить: — Она не моя подружка, — тут же светлая голова высунулась из укромного места и будто бы прожгла взглядом. Пришлось экстренно ретироваться: — С этого дня Барубу — шиноби Скрытого листа, и мы как раз хотели отметить её становление генином. В новенькой гражданской одежде Барубу выглядела взрослее… Какаши даже поймал несколько восхищённых взглядов проходящих мимо парней, когда они молча брели сюда в поиске свободного местечка для «празднества». И хоть девчонка действительно выделялась, уверенность забирал тот факт, с каким колоссальным трудом был пройден путь к едва ли полноценной свободе. За ней по-прежнему следили и не доверяли. Ждали, когда оступится. С упрёками, недовольством и предостережениями старейшин деревни — Кохару и Хомуры, но всё же дали звание низшего ниндзя. Во многом — спасибо господину Шестому Хокаге… Вот только радости от минимального прогресса никакой не было. Они оба знали, что после ужина Барубу со свитками в рюкзаке за место чемоданов переедет в предоставленную деревней квартирку на отшибе, где слежка на покосившейся крыше будет докучать по ночам шорохами, а Какаши ничего не останется, как проводить её, а после развернуться, помахать рукой, да направиться к себе… И от мысли этой становилось тоскливо, неуютно. Ему не хотелось оставлять её в одиночестве. А ей — не хотелось уходить. Но и обузой ей не хотелось быть тоже. — Генин? Так мы с тобой на одном уровне! — с недоверием Барубу смотрит на Узумаки. С пару секунд изучает его молодое, такое довольное лицо, искреннюю улыбку… Замечает все физические дефекты, замечает что-то такое тёмное, от чего становится зябко, но комфортно. Забавное, нездоровое чувство. Курама внутри сознания принюхивается, буровит девчонку звериным взглядом, изучает, а после — надменно фыркает, но не говорит ни слова, в отличии от своего добродушного носителя. Какаши тем временем заключает, что их демоны знакомятся друг с другом, и кто-то из них наверняка проигрывает. — Почему ты на меня так смотришь? Это пугает… — напирает Наруто, искренне пытаясь выдавить из девчонки хоть слово. Какаши не вмешивается — он знает, о чём она думает. Тем морозным утром он рассказал ей всё. Рассказал, кем на самом деле был и кем на самом деле умер Обито Учиха. И к кому было обращено его предсмертное желание. Барубу молчит и смотрит в сторону ещё несколько секунд, а потом подходит к Узумаки ближе, будто боится, что кто-то ещё сможет услышать то, что она хочет ему прошептать: — Ты обещал, что станешь Хокаге. Обещал сам знаешь кому, а значит — пообещал и мне, — Наруто с первого раза понимает, про кого говорит эта странная блондинка. Не понимает только, как они могли быть связаны. — Я верю в тебя, хоть и совсем не знаю. И клянусь, что буду защищать Коноху также отчаянно, как ты любишь её, господин будущий Седьмой. От того, как девчонка произносит это, Какаши чувствует нервную дрожь по коже. Он не видит её наверняка сурового лица — только светлый, покрытый зелёным платком затылок. Изумление Наруто, сменившееся серьёзностью. Слышит собственный пульс сердца, который бьёт по вискам и ушам. Сам не понимая, почему, но он гордится Барубу, как гордился бы собственным учеником… Или ребёнком. Но она — не ребёнок. Просто поломанный человек, который усердно хочет залатать свои раны. — Барубу, — здоровая рука Узумаки ложится на её плечо. Девчонка вздрагивает, немного пошатывается, и по сжатию её пальцев под рукавом Хатаке с горечью понимает, как тяжело ей даётся это знакомство. — Ты очень-очень сильная и храбрая. Поверь, я ценю твою преданность. Я рад, что ты наконец-то обрела дом, и я обещаю — в нём не будет войн, не будет разрухи и смертей твоих товарищей. Здесь ты найдёшь семью и будешь счастлива, но и себя ты должна беречь тоже, ясно?! Я и Какаши-сенсей никогда не простят, если с тобой что-нибудь случится! Понятно, даттебайо?! Непонимание достигает предела, и Барубу в поисках ответа оборачивается к тому, к кому настолько сильно привязалась. От изумлённых голубых глаз Какаши едва сдерживается, чтобы не прижать это колючее недоразумение к себе — успокоить, прошептать что-то тёплое, убедительное. Отогреть холодные от стойкого мороза щёки. Защитить от всего. Защитить от всех. В тот момент Барубу кажется, что мама — именно мама — не тело, которое даже не произвело её на свет, обнимает плечи настолько трепетно и нежно, что болото, в котором засела душа, вдруг перестаёт быть трясиной и первым глотком кислорода выталкивает её на поверхность, к свету. К реальности, а не кошмару. К желанию жить не для кого-то, а для себя. Или это просто голод? Да. Скорее всего, именно голод… — Я буду двойную порцию с тремя листами нори, Рокудайме, — вдруг абсолютно бесстрастно выдаёт блондинка, а после обходит ошарашенного Наруто и, пригибая вывеску, проскальзывает в заведение, словно и не было душещипательных разговоров. Словно она не знает этих двоих, да и воспринимает происходящее, как должное. — Какаши-сенсей, а давно у неё проблемы с головой? — прикрывая рот единственной имеющейся ладонью, кривя лицо, спрашивает Наруто. А Хатаке лишь почёсывает как всегда взъерошенную голову, не зная, что сказать ему в ответ. — На вашем месте я был бы осторожнее. Мне кажется, вам нужна более адекватная подружка. — Идиот… К полуночи Наруто и Барубу всё-таки находят общий язык. Половина посетителей Ичираку расходится — несколько свободных стульев ограждают их компанию, давая повод для новых споров, нелепых бесед, колких замечаний. В моментах подопечная Какаши ведёт себя слишком уверенно, где-то — даёт высказаться Узумаки, но вновь и вновь они сходятся на том, что мнения друг друга — нелепый бред, и Хатаке не остаётся ничего, как быть крайним в решении их споров… Вот Барубу говорит, что никто и никогда не сможет съесть столько моти, сколько может она… Вот — Наруто уже обещает ей устроить спарринг, где на кону будет бесплатный обед в виде жареных осьминогов… Наблюдая за этими двумя, Какаши вспоминает времена, когда и он сам был ребёнком. Болтал о подобной ерунде с Гаем, непременно считая его глупцом, а себя — победителем. Вспоминает Наруто, Саске и Сакуру — те драгоценные часы, что они проводили вместе, как команда. Усердно пытается выбросить из головы всегда уверенного в себе Обито, что буквально призраком сидит рядом с Барубу, ухмыляясь, показывая — она такая классная. Она — навсегда моя. — Какаши, я устала спорить с этим упрямцем, нам пора домой! — Эй! Я ещё докажу тебе, вот увидишь! — Каким образом? Лицо своё на скалу поместишь? — А если и так! — Ну да, конечно! Какаши правда счастлив, что когда они уходят, а эти двое на прощание клянутся доказать друг другу обратное, Барубу на короткие мгновения перестаёт быть обезличенной куклой, а начинает жить. Жить так, как она должна была, если бы не обстоятельства. Если бы не то, как с ней поступили. Если бы не всё, что происходило годами. Если бы не он. К новой обители свежеиспеченного генина Хатаке идёт молча. Ветер вдруг затихает, засыпает мягким штилем, дарующем беззвучие, и только их медленные шаги тревожат тишину и покой улиц, пока не настаёт то, чего Барубу и Какаши боятся, как самих себя. На этом всё — настал час прощания. — Знаешь, сначала он показался мне таким дураком… Но теперь я понимаю, что он будет достойным главой Деревни. — Первое впечатление — обманчиво, — задумчиво говорит Хатаке, оглядывая знакомые окна не самой хорошей квартиры в не самом хорошем районе — почти на отшибе деревни. Он помнит, как сам жил здесь, и помнит, что там наверняка также чисто и опрятно, как и осталось после него. Но всё равно не так, как было бы в их доме. — Ты уверена, что хочешь этого, Барубу? — Это меня и беспокоит, — вдруг признаётся она, по-прежнему не оглядываясь на собеседника. — Я благодарна тебе за всё, что ты сделал. Благодарна, что ты так добр со мной, хоть я и принесла тебе столько боли и разочарований, Какаши… — В любой момент ты сможешь вернуться. — ему хочется это произнести, и он произносит. Он хочет, чтобы она пошла с ним обратно. Хочет, чтобы заснула рядом, по привычке прижавшись к его спине. Хочет, чтобы эта искалеченная девчонка проснулась с улыбкой на лице. Хочет, чтобы она ожила. — Пожалуйста, не ищи со мной встречи до того, как я стану чунином. Дай мне понять, что значит жить самостоятельно. Я буду стараться так, что ты никогда не вспомнишь эту боль и ту меня, которую ты встретил… — слёзы не дают нормально говорить, и Барубу то и делает, что теребит собственноручно связанный шарф, лишь бы не сбиться с мысли и сказать всё, что необходимо сказать. — Мне страшно, Какаши… Да, мне впервые так страшно, но у меня есть цель. У меня есть то, к чему я могу и хочу стремиться спустя пустые, испорченные годы… У меня есть ты, а ты — есть у меня. Просто мы слишком больны и слишком далеко друг от друга, но нам просто нужно постараться… Не спрашивая разрешения, Хатаке оказывается рядом. Впервые за долгое время обнимает Барубу так сильно и так горько, что тысячи ран кажутся царапиной по сравнению с болью, что он испытывает. Куноичи обнимает его ничуть не слабее, утыкается заплаканным лицом в тёплый жилет, шкрябает пальцами шуршащий материал, кладёт ладонь на голову, чувствуя кожей колкие, непослушные волосы. Слушает его дыхание, его пульс. Вдыхает родной запах хвои, но не может надышаться. А чёрные путы сдавливают шею, напоминая, кто был их хозяин. Был. И его уже нет. Есть только тот, кто не видит в ней собственность. — Уходи… — шепчет, дотрагиваясь до маски, до шрама на покалеченном глазу, пока Хатаке не смеет выпустить из рук её дрожащее тело. — Я никогда не позволю тебе усомниться в самой себе и всегда буду рядом. — Поэтому я и говорю тебе уйти. Покуда ты сам не захочешь убедиться, что я справилась. — А разве может быть иначе? — Клянусь девственностью — нет. — Убедительно, — кривя бровью, замечает Какаши, и тень полудохлой улыбки проскальзывает на их лицах как пик разговора. — Но всё равно — не забывай меня… — отстраняется, поправляет едва съехавшую косынку и снова буровит страшным взглядом, будто проклинает. В этом вся Барубу. Непревзойдённый контраст невинности и ярости. Та Барубу, которую Хатаке считает недосягаемо прекрасной. — Удачи в новой команде, — но она уже не слышит. Спешно заходит в новое жильё и даже не оборачивается, словно не было объятий, не было кроткого поцелуя в маску и не было терзаний, что съедали обоих. Какаши уходит лишь тогда, когда в окнах квартиры загорается свет и задёргиваются шторы. Дома его никто не ждёт. И он не ждёт ничего от предстоящего дня.

***

— Чудесное утро, Рокудайме. Неужели в наши края пришла весна? Шикамару Нара всегда был излишне спокоен. Даже когда вездесущие дела облепляли густой толщей документов, встреч, неприятных личностей — пришедших в резиденцию Хокаге непонятно зачем, этот парень из именитой семьи оставался настолько непоколебимым, что все остальные работники давались диву, то ли восхищаясь, то ли поражаясь тому, насколько можно решать подобные нюансы хладнокровно и быстро. Какаши же ценил Шикамару помимо прочего за результативность и ответственность. Казалось, только он проводит встречу с послами из Страны Болот, а вот уже играет с малюткой Мирай в саду у главного административного здания, при этом успевая наставлять рядовых джонинов и даже Шизуне — та, конечно, была от приказов не в восторге, но подчинялась. — Да. Давно небо не было настолько чистым, — устало отвечает Рокудайме, продолжая смотреть с перилл своей привычной обители на разрастающеюся Коноху. Зима степенно отступала: таял снег, капелью звенели измождённые плюсовой температурой сосульки на карнизах зданий, повсеместно витал сладкий дух зачатых цветений, а радостный смех детворы заглушал звуки не прекращающейся стройки. Всё пробуждалось от долгого сна. Но только не Шестой Хокаге. Утро встретило Какаши одиночеством — жутким, холодным, непривычно пугающим. Пудровый запах сожительницы ещё витал в закутках дома; Хатаке поспешил открыть окна и удалиться к обязанностям как можно скорее. Работа — она и есть работа. Уныние, да и только. Вечный натиск бумажный волокиты, везде мельтешащие работники, всепоглощающие думы. Думать о ком-то непозволительно и некогда. А тут — Шикамару. Облокотившись рядом с Шестым, он с минуту полюбовался ленивыми, размеренно плывущими по небосводу облаками, представляя, как хорошо ничего не делать и просто расслабленно лежать, а после начал: — Хотел обсудить с вами один вопрос. Думаю, согласовывать со старейшинами его бессмысленно. — В чём дело? — совершенно буднично, на автомате. Какаши грезилось несбыточное, и от этого хотелось побыть наедине с собой как можно дольше. Да разве это возможно? — По поводу нового генина. Барубу. С удивлением Хокаге отстранился от опоры, впервые посмотрел на Нара, пытаясь разоблачить, насколько печальны или радостны принесённые известия. Одно имя заставило напрячься. Неужели она что-то натворила? Так быстро?.. — Её определили в команду Куренай. Та не смогла спокойно высидеть декрет и захотела вернуться к обязанностям…– довольно долго лицо Шикамару оставалось неподдельно обычным, но что-то клокочущее внутри всё же рвануло наружу, и скривившись, он честно признался: — Типичная женщина! Вечно из-за них проблемы… И не успел Хатаке что-то сказать, парень продолжил: — Сразу говорю, что мне эта новость не нравится и девчонку я беру под личный контроль. Но сейчас не об этом… Протягивая личную карточку шиноби, Шикамару надеется увидеть хоть какую-то тень эмоции, но Какаши абсолютно уравновешен. Молча берёт невесомую папку в руки. Листает, якобы не замечая личной фотографии, на которой никто иная, как Барубу с алыми губами. Проходится взглядом по личному делу, не выдав шока от увиденного. Две скупых строчки — заполненная собственноручно и печатная. — Графа «Клан», — Шикамару внёс свой комментарий как нельзя кстати. — Она указала твою фамилию. Не думаю, что за это положено наказание, просто до этого так нагло ещё никто не поступал. Что прикажешь делать? Но написанное заставляло задуматься о многом. Действительно, Барубу не имела фамилии, не имела клана и опекуна, чтобы относиться хотя бы к чему-то. Безродные ниндзя брали себе псевдонимы, закоренелые прозвища, в конце концов, оставляли просто имя, и Какаши никак не ожидал увидеть что-то, связанное с ним. С ним, а не с Обито. «Барубу Хатаке. Генин Деревни Скрытого Листа.» Звучало красиво… Или Какаши это просто казалось. — Оставить как есть. Я разрешаю. Собственно, это было всё, что Шикамару хотел услышать. В его сообразительном мозге давно засел тот факт, что женщины — существа опасные, коварные, хитрые, властолюбивые. Манипулировать мужчинами для них — это как щёлкнуть пальцами. Никогда не предугадаешь, когда подсядешь на эту иглу, под названием слабый пол, а слезть уже и не получится. Прирос, как моллюск к борту судна, да поминай, как звали. — Принято. И всё же как было прекрасно ещё не весеннее, но уже усыпанное пушистыми облаками небо. Впервые за долгое время Какаши узрел, как это было красиво.