Луковица

В декрете каждый сходит с ума по-своему. Я, вот, часть написала🥴За ошибки прошу прощения 🙏

Товарищи Барубу по команде - Рёске Косуги и Кава Нигоку. В этой части преимущественно называю их по именам, чтобы не было путаницы.

У Барубу полёт фляги в конце.

Какаши пока не будет, но будет кто-то, кто был до него👀

Приятного прочтения!

***

Когда начинаешь новый этап жизни, сырое ощущение неизвестности делает привычную картину мира настолько чужой, что чувствуешь себя не в своей тарелке. Солнце ещё не встало, но оранжевое зарево уже покрыло макушки каменных лиц на главной горе деревни, а трель ранних пташек внеслась в открытое окно с потоком воздуха, пропитанного влагой. Барубу поморщилась. В очередной раз нервно поправила повязку с эмблемой Листа, затянув ту на затылке, смахнула несущественные складки футболки и ветровки, перемялась с ноги на ногу, будто ища причину внутреннего дискомфорта снаружи, а после хлопнула дверью квартиры, где прошла далеко не сонная и далеко не приятная ночь, и отправилась туда, где вовсе не хотелось быть. А именно — на тренировочное поле близь леса, стараясь оказаться там раньше сокомандников и сенсея, которых знать и вовсе не хотелось. Прохлада утра бодрила. Шум от вездесущих жителей раздражал слух, а собственное сердце то и дело ухало в висках и груди, наталкивая девчонку на меланхоличные мысли о собственной трусости перед переменами. И когда она такой была? Что за жестокое переживание ломало кости и выкручивало мышцы, пока ноги с неохотой вели её к тому, от чего всю жизнь приходилось скрываться? Мимо пробегали беззаботные дети, разносортные взрослые и побитые довоенными событиями места их обитания. Барубу не думала, сколько жизней унесла четырехдневная стычка за «мир». Не думала и о том, как стереть из памяти свою жизнь «до». Стереть всё, в курсе чего была и в чём участвовала. От мук совести, если таковая и была, вполне можно было бы пойти померу, но Барубу выбрала более извращённый способ самоубийства — измениться. А что более смешно — не ради себя, и даже не ради этой чужой реальности. Помнится, в дождливые дни такого же дождливого Амегакуре, куда Барубу отправилась с Тоби после скрытной, но вполне сносной жизни в Тумане, подобный душевный трепет застал её особенно отчаянно. Вода лилась с неба стеной, тяжёлым потоком, в шквале которого скрывались слёзы по единственным шатким узам, которые оказалось слишком больно вырвать из сердца. По воспоминаниям о моментах, где кто-то знал тебя, а ты — знал кого-то. А теперь — не осталось ничего. Только он, отстранённо сидящий в этом ливне на карнизе башни Пейна. Её самый ненавистный, но такой необходимый человек… — Подойди, — сухо, скрипуче. Отрываясь от воспоминаний, Барубу останавливается на полной плодородия земле Конохагакуре, понимая, что практически уже не помнит интонации голоса Обито. От этого становится страшно и удивительно одновременно. Одумавшись, на автомате продолжает путь до места встречи команды, а мозг лихорадочно воспроизводит перед глазами былое — покорные шаги к хозяину, покуда одежда и тело не вымокнут от ливня в близости с ним. Там, где от высоты кружится голова, а жестокие, но такие тёплые руки в перчатках лягут на плечи, заставляя смотреть в прорезь маски, ища равнодушный взгляд… Который вдруг окажется живым. — Что ты чувствуешь? Барубу не знает, что ответить. Не знает самого ответа. Только физическое ощущение холода, затмевающее всё. И растерянность. Его плащ с кровавыми облаками на ней ещё пахнет им, когда смысл сказанного растворяется в сознании, а она продолжает в одиночестве смотреть на новую обитель верхушки Акацуки, вторя: «Научись созидать своей боли. Со временем, она превратится в печаль, с которой ещё возможно жить. Это — единственная панацея…» Тренировочная площадка оказалась совсем рядом, и Барубу замедлилась, ощущая слабую вибрацию чакры практически уже товарищей по несчастью. Сенсея ещё не было, и это не радовало. Кто-то должен был сгладить знакомство трёх абсолютно чужих людей. Впрочем, ненадолго… На некрутом пригорке, полном цветущих одуванчиков и колокольчиков (Барубу их ненавидела), открывался живописный вид на селение и главную достопримечательность — ряд каменных лиц некогда глав селения. Одно из них будто смотрело прямо на девчонку, что, конечно, было лишь больной фантазией. «Шестой» казался на фоне других Хокаге совсем свежим — после войны едва взялся сухостью по скульптурным швам укрепляющий материал. Барубу сочувственно вздохнула. Ей было как никогда грустно видеть лишь фальшивую каменную глыбу, когда настоящий Какаши наверняка уже был на законной службе. И впервые за долгое время не встретил с ней новый и такой важный день. — Я не подведу, — прошептала она порыву ветра, надеясь, что слова эти дойдут разве что до травы вокруг. Способности сенсора не обманули блондинку — на месте встречи действительно оказались оба её сокомандника, и каждый проводил время ожидания по-своему скучно: один, стоящий спиной, пинал носком сандали ещё сырой с ночи песок, а второй как-то уж по-романтичному читал книгу в тени дерева. Но, завидев девчонку, тут же отложил литературу и приветливо улыбнулся. Родинка на его щеке резанула по душе воспоминаниями о Какаши, и Барубу буквально заставила выдавить из себя слабую улыбку, вернее кривизну обветренных губ, затаптывая любое ощущение боли внутри себя. Подошла к парням, заняв место на пьедестале — низком пеньке для отработок техник тайдзюцу. Стоящий спиной наконец повернулся, одарил девчонку не самым добрым взглядом, фыркнув. Его полуопущенные веки особенностью внешности придавали мальчишке более взрослый вид, но Барубу сразу поняла — оба значительно младше её. Вероятно, примеком из академии… — Куренай-сенсей немного задержится, — дружественным тоном сообщил брюнет, читавший книгу. Пособие по ближнему бою, кажется… Хорошо, что не «Приди-приди Рай»… — Мы с Рёске учились в одном классе. Приятно, что нашёлся человек, который позволил нам сформировать команду. Но упомянутому Рёске было явно неприятно. От наглого выражения его напыщенного лица у Барубу загорелось желание как следует ему врезать. — Я Кава. Кава Нигоку, — с тёплой улыбкой, не замечая негатив товарища, продолжил знакомство брюнет. — Думаю, мы сработаемся. Для наученной жизнью Барубу добродушие парня казалось наигранным ходом втереться в доверие. Но, так или иначе, им всем придётся друг другу доверять, хочется этого или нет. Ничего не поделать… — Барубу Хатаке, — настолько нейтрально, насколько получилось. Ей самой оказалось непривычно представиться фамилией главы деревни, хоть и вполне приятно. Любое связанное с Какаши слово, а тем более такое яркое, грело душу, вселяя уверенность. — Взаимно, Кава. Вот только кому-то это было оскоминой. — Насколько всем известно, — вдруг прервал формальные любезности Рёске, — Господин Рокудайме — единственный представитель знаменитого клана Хатаке. Наверно, надо быть конченной идиоткой, чтобы позволить себе дерзость назваться его родней! Никто не говорил, что всё будет просто. Не даром чуткая на происшествия интуиция Барубу тревожилась за мир в группе, которого уже явно не будет… Пусть данное всей душой обещание и связало разум оковами повиновения, девчонка по-прежнему оставалась той Барубу, которая не ценила чужие жизни, как и свою. — Да кто ты такая, что заявляешь о себе так?! Одно движение — и больше никаких слов. Никакой зелени и песка вокруг. Только красные брызги крови этого отвратительного мальчишки… Но Барубу теперь не безродная пустышка. И кровь эта не стоит того, чтобы разочаровывать дорогого ей человека. Кава, ошарашенный поведением своего одноклассника, не успел заступиться за девчонку, хоть и хотел. Абсолютно спокойно, но уверенно впившись взглядом Рёске в глаза, Барубу вдруг рассудила: — Полагаешь, любая сопливая девчонка может просто так назваться фамилией нашего почтенного главы и остаться не у дел? Хм… Значит, и сам Хокаге у нас недалёкого ума, раз позволяет такое, верно? Преисполненный уверенностью, что блондинка наверняка пустится в открытую перепалку, Рёске поменялся в лице, понимая, что стратегия его пошла не по плану. Во взгляде голубых, пронизывающих глаз, он вдруг увидел столько уверенности, что невольно посмотрел на Каву, словно ища в нём поддержки. Но Нигоку, хоть и уважал темпераментного друга, всем видом дал понять, что не стоило так эмоционировать. Ему тоже было странно узнать, что у господина Шестого есть пусть и названная, но родственница, но Кава не любил чужие семейные дела, а потому не собирался даже вдаваться в подробности. Барубу хмыкнула. — Не переживай, я передам Шестому твои сомнения в его авторитете, — вот и всё. Достаточно, чтобы словесная перепалка закончилась немым страхом оппонента. — А также то, как ты меня только что назвал. Не успел Рёске и открыть рта, то ли в немом удивлении, то ли чтобы возразить девчонке, как шелест поднявшихся столбом листьев отвлёк всех троих, и Куренай-сенсей оказалась в его эпицентре. Она давно наблюдала за троицей своих сорванцов, скрывшись в иллюзии. И, конечно, всё слышала, вот только не собиралась вмешиваться. Нужно прощупать почву, прежде чем сеять семя решений. — Вижу, вы уже познакомились. — в отличии от Кавы и Рёске, Барубу видела эту молодую женщину впервые. Хоть Куренай и было едва за тридцать, но выглядела она достаточно старше своего возраста, пусть грамотный макияж и скрывал возрастные изъяны. В её необычных красных глазах горел огонёк жизни, но такой слабенький, отсыревший от многочисленных слёз, усердно спрятанный житейской мудростью. Такие же грустные глаза были у Конан, когда Барубу видела её в последний раз. От этого воспоминания стало как-то не по себе. — Молодцы, времени зря не теряли. Его у нас совершенно нет, поэтому, давайте я обозначу сразу. Куренай тоже видела девочку впервые. Профессионально изучила, даже не смотря напрямую. Ничего особенного на первый взгляд… Вот только тёмная аура, пронизывающая светлое тело, говорила об обратном. Вот уж «повезло» Какаши… — Для тех, кто не знает, меня зовут Юхи Куренай, и с этого дня я являюсь командиром вашей группы до того момента, пока не начнётся экзамен на чунина. Все мы знаем положение дел деревни после войны, и потому я прошу вас постараться дойти до него достойно. На основе выполненных вами миссий и результатов командной работы, мною будет составлено на каждого из вас рекомендательное письмо, дающее допуск к повышению квалификации. Однако, хочу предупредить — если кто-то из вас окажется не готов, вся команда будет дисквалифицирована. Думаю, это не нужно не мне, не вам, поэтому заканчиваем склоки и больше к ним не возвращаемся, идёт? — Д-да… — Рёске виновато потупил взгляд в пол, понимая, что учитель всё слышала, и в его же интересах больше не начинать потасовки. Однако, удар по его самолюбию говорил об обратном. Внутри ещё трепетала злоба на выскочку, которую волей судьбы затащило в их теперь уже официально команду… У Барубу отлично получилось сыграть хорошую девочку, чему она хищно ликовала внутри черствой души, приблизившись по искренности к Каве, который был действительно рад началу их истории, и буквально источал радость. — Славно, — женщина улыбнулась, довольная послушным нравом всех троих. Если б он таковым и был… — Поступим следующим образом — начнём первое задание прямо сейчас. Чем команда номер «4» и была похожа, так общим энтузиазмом к действию. Рёске до ужаса хотелось выпендриться, Каве — сделать что-то полезное, а Барубу… Барубу просто хотела приблизить экзамен на чунина. И размять застоявшиеся в течении спокойной жизни не раз переломанные в бою кости. Однако, все трое заметно расстроились, когда Юхи дополнила незаконченную мысль: — Одному моему знакомому потребуются ромашки, чтобы ирьёнины приготовили из них лекарство. Много собирать не нужно, достаточно пучка, помещающегося в руку. В процессе сбора я хочу услышать от вас следующую информацию — одно ваше сокровенное желание и один страх. Только будьте искренны, иначе миссия в счёт не пойдет! Юхи забавно наблюдать, как ребятня напрягается, противясь воле сенсея, но покорно разбредаются по лугу, полному сочных трав и благоухающих цветов. Рёске — ближе к Каве, а Кава — жеманно ближе к Барубу. Женским глазом Куренай с умилением замечает его симпатию к девочке, которой, видимо, абсолютно всё равно. Вскоре слышится звук копошения, и Рёске, как самый уверенный в себе, начинает: — Я Рёске Косуги. Моё желание — стать самым сильным шиноби страны Огня и защищать Коноху! — кивая на его слова, Юхи внимательно смотрит за тем, как он буквально выдирает цветы из сырой земли с корнями, небрежно стряхивая чернозём о штаны. Язык тела и жестов может многое сказать о темпераменте человека: — А потому, страхов никаких у меня нет! Взгляд куноичи переходит к высокому брюнету — Каве. Тот ловит его, но прежде, чем начать говорит, поглядывает на Барубу, словно уступая слово ей, но та молчит, хоть и видит это. — Меня зовут Кава Нигоку… Ну, это вы все уже знаете, — опять косится на блондинку, как бы давая понять, что они знакомы, а затем аккуратно — стебель к стеблю — равняет ромашки. — Моя мечта и желание — защитить маму и младшую сестрёнку Цуи. А мой страх… Куренай прекрасно знает, что он хочет сказать. Отца Кавы как-то отправляли на одно задание с ней, и Юхи помнит его исключительно как сильного и справедливого шиноби. Также, как и помнит Рейко — маму Кавы, — ещё беременной малышкой Цуи. Наверно, она, как и Мирай, никогда не вспомнит своего отца… Барубу слушает Каву внимательно. Совсем не так, как слушала идиотскую браваду Рёске. Только лишившийся близкого может понять, как это страшно… — Потерять их. Воющий ветер сглаживает наступившую среди команды тишину, и даже Рёске, довольный тем, что высказал свою позицию, пусто смотрит вдаль деревни. Его отец жив и здоров, а вот его друга — уже сгнил в земле. Вернее, сгнило то, что осталось после нападения Гедо Мазо на альянс. Коллективные раздумья отказываются прерваны внезапным вопросом «Хатаке»: — Куренай-сенсей, — как же непривычно называть кого-то так… — Позвольте уточнить информацию по поводу нашего заказчика. Куренай с секунду думает, стоит ли посвящать девчонку в эти нюансы, но потом решается: — Да, — и зачем ей это? — Слушаю. В отличии от парней, Барубу не собирала ни травинки. Всё это время внимательно оглядывала луг, сидя на корточках, чтобы остаться незамеченной в безучастии. — Могу узнать, для человека какой возрастной категории ведётся сбор? И для какого лекарства требуются именно ромашки? Удивительно, что её это волнует. И удивительно, что другим членам её команды абсолютно всё равно. Они просто выполняют приказ, не тратя время на рассуждения, как и должно быть. Как заведено. — Для младенца пяти месяцев. Нужна мазь для дёсен, — поясняет Куренай. — Хорошо, — девчонка тут же поднимается и заходит чуть дальше той полянки, где растёт ромашка. Из-за спины бубнит ожидаемый всеми ответ так, что не видно, что именно она срывает: — Меня зовут Барубу Хатаке. До некоторого момента у меня не было мечты, но было много страхов. Теперь, я мечтаю сдержать слово, данное одному человеку, и боюсь не справиться. Впервые для себя Юхи отмечает, как интересна интонация голоса девчонки. В хрипоте и лёгкой гнусавости прослеживается диалект жителей страны Тумана, не привыкших общаться на нормальной для слуха громкости. Рёске забирает у Нигоку его красиво срезанный кунаем букет, мешает со своим — выдранным с корнем, и показательно хмыкает, отдавая тот сенсею. После перепалки Косуги плевать и на мечты, и на страхи Барубу. Сказала бы, что боится мышей — были бы ей мыши, а тут — простая болтовня. Кава и Куренай так не считают. Юхи, конечно, знает о девочке больше, чем кто-то из команды, но вот Каве действительно интересны её мотивы и цели. А также то, что вместо ромашек Барубу преподносит какие-то оранжевые, мелкие соцветия. — Это ноготки, — видя, как косятся на неё все трое, объясняет блондинка. — Они гипоаллергены и снимают отёк быстрее. К тому же, Кава и Рёске собрали более, чем достаточно ромашек. — Я не знала об этом, — всё ещё с удивлением признаётся Куренай, но принимает ноготки. В досье на девчонку действительно говорилось, что она разбирается в травах. Стало быть, так и есть. — Спасибо, Барубу. Ребята, все молодцы, отличная работа! Дикое чувство отторжения, приправленное странным стыдом, вдруг неожиданно ласково дурманит разум, заставляя щёки порозоветь, и Барубу теряется. Слова сенсея чудесным образом окрыляют, превращая тепло в районе груди и поясницы в чужеродную мотивацию сделать ещё что-то… Для кого-то, но в то же время для себя. — Ну и странная ты… — с выражением брезгливости, тихо, почти одними губами выдаёт Косуги, и тут же пылкий, но добрый настрой Хатаке обнуляется. — Так! — от восклицания Куренай Рёске трусливо опускает косматую голову, ожидая поругания, но вместо этого женщина переходит к сути дела: — Завтра переходим к тренировкам! Советую всем хорошо отдохнуть и выспаться. А теперь — свободны. С сенсеем Куренай вату не покатаешь — это Барубу понимает сразу. Есть в женщине добронравные черты этакой старшей сестры, которая и похвалит, и задаст нагоняй, но лучше не будить лихо, пока оно тихо. Не ожидая непрошеных прощаний, девчонка тут же отправляется к своему дому, рисуя в голове как можно более длинный маршрут. Желательно, мимо одного домика у речного канала… — Барубу, — вдруг обращается к ней Кава. — Тебя проводить? Где-то на заднем фоне беснуется Рёске. — Хочу побыть одной, — без тени увиливания признаётся девчонка. К Нигоку у неё нет отвращения и нет жалости. Ему не хочется делать больно. — Как-нибудь в другой раз, хорошо?

***

Вечерняя Коноха кажется намного оживленнее дневной, но, проходив весь день поодаль жилых домов и торговых рядов, желания бродить и быть замеченной отпадает. В квартиру Барубу заявляется только к ночи, когда яркие звёзды сменяют мерцанием алеющий закат. Подлое состояние одиночества накатывает степенно, не сразу, долго играет на нервах, взывая к утраченным воспоминаниям, а после сковывает тисками, заставляя, как и сейчас, придаваться унынию. После знакомства с командой, Хатаке только и думает, как тяжело ей будет тащить этих обоих за собой, но тут же одергивает свой нарциссизм, вспоминая Какаши и его слова о товарищах… Вернее, слова Обито. Обито, которого она никогда не знала таким, каким его знал Какаши. В хреновом смысле слова, Обито стал для Барубу «Обито» только перед их заступлением на фронт. Недолгое прощание, после которого наступило амнезийное гендзюцу, подарило девчонке самые дорогие, но такие горькие воспоминания. Он впервые назвал своё настоящее имя, пообещал вечный сон, где они будут вместе и счастливы, а после снял маску и поцеловал. В первый раз так нежно. В первый, но последний раз. Лёжа на кровати, пахнущей пылью, Барубу в очередной бессонный час вспоминала свою жизнь и пыталась проанализировать, что заставляло её плакать в первые дни после камеры допроса. Вернее, кто. Ещё вернее — воспоминания о ком. Да, Обито Учиха не всегда был жестокой, извращённой мразью, причиняющей физическую и психологическую травму безродному ребёнку. Оправдывать покойника — гиблое дело, а оправдывать почившего убийцу и международного преступника — совсем идиотизм, но Барубу не могла иначе. Слишком хрупок был тот мир, где они существовали с ним когда-то. Слишком хрупкими в нём были и её чувства. Как бездушной замены, у которой более никого не было. Барубу как сейчас помнит слишком сладкий вкус конфеты, которую дал ей Тоби, когда она впервые убила человека. Помнит жестокие, но полезные тренировки в Тумане. Жёсткие матрасы в отелях, где сначала было больно, а потом — очень хорошо. Вопящее в груди отчаяние, когда он, еле живой, вернулся с Аме, где убил Конан… Конан всегда говорила, что рано или поздно, но Барубу поймет, насколько всё неправильно. Насколько любовь не должна быть такой. Но та Барубу фыркала, хотя надо было послушать. И уйти в истеричном порыве куда дальше, чем на границу Дождя, где ниндзя Камня схватили её, чтобы продать за бесценок на черный рынок, как молодое мясо… Но Обито нашёл их. Нашёл и убил так жестоко, что избитая Барубу едва задумалась о боли в изувеченным теле. «Идиотка…» Слёзы катятся из глаз, но Барубу продолжает молча смотреть в низкий и местами покрытый плесенью потолок, как делала всегда, когда больно. Вот только она думала о товарищах и завтрашнем дне, как сознание снова и снова переключалось на человека в маске, давшего и отнявшего её нормальную жизнь… Да и нормальную ли, девчонка уже слабо понимала. И зачем это всё? Для кого? Ах, да… Для ещё одного человека в маске. Не выдержав, Барубу встаёт и распахивает шаткие ставни единственного окна, вдыхает прохладный воздух, будто отрезвляет себя от навеянной хандры, одновременно торжествуя ночной тишине и проклиная за одиночество, в котором невозможно разобраться без чьей-либо помощи. И из убогой, но своей обители, она всё равно видит лик того, кому была передана то ли в награду, то ли в проклятие, в очередной раз став если и не заменой, то обузой, которую Какаши ничем не заслужил. Не заслужила и она его. Почему она вообще решила, что хоть как-то, но нужна? Свалилась на седую по природе голову, как снежный ком в июне… А ведь он даже не тронул её. Даже не показал после той вспышки в день, когда ходили на кладбище, что хочет… Только сказал, что дорога ему. И что нужно время, чтобы придти к чему-то окончательному. «Если я исправлюсь и стану чунином — ты признаешь меня, как женщину. Вот, моё условие…» Барубу кажется, что они оба играют в игру, где нет победителя. Возможно, чернота внутри неё просто решила покорить новую цель? Быть верной своему совратителю, даже после его смерти?.. «Я уже признаю тебя…» Отчего же по телу бегут мурашки, когда она вновь думает об этом разговоре с Шестым?.. Вспоминает мягкую улыбку под тканью маски и тихие, но такие огромные поступки в её адрес… «Но сейчас, поверь — этого тебе не нужно…» — Вот и выспалась… — маленький маячок восходящего солнца рождается на горизонте, и Барубу нехотя, но всё же бессильно ложиться спать, чтобы завтра, вернее, уже сегодня, вновь встретиться со своей командой… И натворить чуть больше, чем какие-то цветочки.