Бомбоубежище на окраине Зоны

Varg I Veum — в буквальном переводе с древнескандинавского означает «Волк в святилище». Это выражение представляет собой юридическую формулу, которой обозначался преступник, объявленный вне закона

      На Большой земле за Периметром люди говорят: любовь лечит. Не знаю, как насчёт любви, но секс, как оказалось, и правда обладает лечебными свойствами. Во всяком случае, уже после первых «сеансов» такого «лечения» Бункер перестал с криками просыпаться по ночам.       А если серьезно, видимо, в ту ночь, когда он расфигачил себе руку, с ним в процессе произошло что-то схожее с эффектом от действия его монолитовской болтанки, только ещё и с примесью эндорфинов. Он отключился и проспал часов шестнадцать подряд, и это послужило своеобразным откатом системы до предыдущих установок. Некоторое время после он еще ворочался по ночам и стонал, говорил во сне, но не просыпался. А после двухнедельного «курса лечения» и вовсе вернулся к прежнему состоянию. И при этом мы не обсуждали ничего происходящего. Просто по вечерам он перебирался ко мне и ложился рядом.       Только раз, когда мы в один вечер наедались после трудного дня, и я, промазав мимо мусорного ящика банкой от тушенки, полезла ее доставать, но вместо банки нашла потерянный неделю назад фильтр от респиратора, он с усмешкой проворчал:       — Все у тебя тьерез одно место полутьйаяется. Даже мозги мне вправить удалось тьерез него.       Высунувшись из-под стола, я не знала обижаться мне на него, сердиться или смеяться. Что с него взять? Язва, мать его так, небось и в гробу будет лежать и ехидничать. Но через пару дней он притащил откуда-то белый параграф — довольно редкий артефакт, защищающий носителя от радиации и, когда я копалась в своем углу, который он мне освободил в убежище для микро-лаборатории, подошел и молча положил рядом на столе.       — Ого! — Увидев снежно-белый, будто отлитый из белого стекла, вензель артефакта, я обалдела и вытаращилась на сталкера, как химера на полтергейста. — Нифига себе. Что мне с ним делать?       — Нитьего. Дэто тебье. Копаешься тут с дэтой фонящей дрянь. Будет защита.       Я только открыла рот поблагодарить, но он мотнул головой, мол, молчи.       Он привык выражаться в действиях, а не в словах, и этим благодарил за помощь. Мне сразу в голову набилась куча мыслей, что мне вроде бы самой в удовольствие было ему помогать, и я не против продолжить, но он, прямо заставил меня замолчать, едва я открыла рот.       А на следующий день он отправился к долгарям — они собирались вылезти на свалку и перестрелять набежавших туда собак да кабанов - и не вернулся. Ни на следующий день, ни через день, ни к концу недели. На эсэмэски в ПДА не отвечал, но и сообщения о его гибели не приходило, поэтому я, набравшись смелости и наглости, подалась на базу Долга, узнавать, куда он мог деться.       Но там мне никто ничего полезного не сказал. Командир группы, с которой он выбирался на территорию свалки, сказал, что в тот же день они расплатились с ним после возвращения на базу, и он ушел. А куда пошел — никому, ясное дело, не отчитался.       От долгарей я вышла в состоянии новоиспеченного зомби. В мозгах каша полная, но тушка еще рвется куда-то бежать. Но бежать было некуда. Бункер особо не общался с народом, а если с кем-то и общался — я этих людей не знала. Поэтому оставалось только ждать.       Еще три дня прошло в тягостной и бесполезной маете — я чувствовала, как начинаю потихоньку дуреть от этого ожидания и подбирающихся дурных мыслей. Сначала время от времени, потом — все чаще они стали посещать меня, я даже вернула за пазуху пистолет с одним патроном, но меня очередной раз спас Болотный Доктор. Он попросил вернуться к нему — после очередной стычки Свободы с монолитовцами в его лазарет прибыло немалое пополнение, и я ушла к нему, заперев бомбоубежище Бункера.       Покалеченные анархисты были в более тяжелом состоянии, чем я ожидала: пятеро человек, двое тяжелых, трое — более-менее целые. Одного вытащить не смогли, но может, оно и к лучшему: бедолаге оторвало взрывом мины ногу и сильно посекло осколками спину. Что делать калеке в Зоне?       Его тело кремировали в ацетиленке — большой огненной аномалии, появляющейся на болотах в местах выхода метана на поверхность, остальные четверо напились, несмотря на запреты Доктора, до состояния полутрупов. С одним потом пришлось снова возиться — пьяный грохнулся с лавки, разошлись швы на животе, открылось кровотечение… В общем, доставили эти кадры нам хлопот. Потом нагрянул ненормально долгий выброс — почти полдня Зону колбасило, как наркомана в приходе, после чего двое суток нельзя было высунуться никуда из-за расплодившихся, как грибы, аномалий.       Но потом самые нестабильные попередохли, освободив дороги, анархисты к тому времени уже оклемались и двое из них отбыли восвояси. Двое оставались в доме еще около недели и я все это время оставалась с Доктором.       Помогала по хозяйству, возилась с ранеными, пока сам Док выбирался за артефактами или шаманил в лаборатории.       В Свободу, видимо, набирали народ только при условии наличия у них чрезмерной болтливости. Эти двое едва очухались до сознательного состояния, стали трепаться, как базарные бабы. Один пытался приставать ко мне — Тетрис. Мелкий рыжий пацан с татуировками маори на лице. Строил глазки и улыбался, пытался каждый раз схватить меня за задницу, второй просто болтал без умолку и подначивал своего товарища к более активным действиям. Я отшивала их как могла, выполняя свои «должностные обязанности» медсестры, и изо всех сил старалась держать себя в руках, чтобы не набить обоим морды — раненые вроде как, не положено. Но после того, Доктор поговорил с ними одним вечером, выставив меня за дверь лазарета, оба притихли. Не знаю, что он им сказал, но они стали таращить на меня глаза как на монолитовского проповедника и молчали аж до тех пор, пока я не выходила из лазарета.       А еще через несколько дней на артефактных сборках Доктора, они стали собираться обратно на базу.        А я — к Бункеру домой.       Сообщений от него не было, свободовские раздолбаи ничего о нем тоже не слышали, но я хотела туда вернуться, чтоб убедиться, что нычку не разорил никто. По дороге старалась больше смотреть по сторонам — аномалий было еще много, чем думать, что мне делать, если он вдруг уже не вернется, но, подходя к покосившейся сараюхе над бомбоубежищем, увидела, что кто-то там был. Дверь была не заперта.       Подойдя, осторожно открыла ее стволом автомата и заглянула внутрь — мало ли, какая дрянь могла пролезть, кроме хозяина, вспомнить тех же гнилей. Но, увидев, что открыт люк и в само убежище, я чуть не подпрыгнула от радости. Вернулся. Забросив калаш на плечо, полезла внутрь, но уже в трубе спуска вынула пистолет из кобуры, ибо что-то было не так. Какой-то запах странный.       Глупо было вылазить туда так — за это и оставил Бункер этот вход открытым. Любой входящий был на виду и застрелить его ничего не стоило.       — Эй, там! Не стреляйте! — Не знаю, зачем я крикнула — кого хотела предупредить? Бункер и так не стал бы стрелять, кто-то чужой — черт его знает. А твари — им фиолетово, кричи-не кричи. Но, подождав еще несколько секунд, и не услышав никакого шевеления я все-таки спрыгнула вниз, повернувшись при этом на скобах так, чтобы вывалиться лицом к находившимся в убежище.        — Какого?! — Вырвалось у меня, едва я огляделась.       За столом на ящике сидел, вернее, висел на столе какой-то непонятный хрен в обнимку с бутылкой такой же непонятной горючки. Почему-то в сером летнем пыльнике, из-под которого торчала только остриженная на военный манер макушка. Услышав мой окрик, он сонно зашевелился, поднял голову. Я шагнула ближе, присмотрелась — какой-то пьяный в доску ротатый и долговязый салабон непонятного происхождения. Сев более-менее ровно, он сонно потер глаза рукой, зевнул, качаясь на ящике. Как он сюда пролез?       — Ты кто такой? А ну уматывай отсюда, пока не пристрелила! — Я сделала еще шаг вперед, и рявкнула на него, стараясь придать голосу больше ярости. Направила пистолет на торчащую из-под пыльника голову. Но должной реакции не последовало.       Вот он взял стоящую рядом бутылку за горлышко, побултыхал ее — на дне оставалось совсем немного темно-коричневой жидкости, вот полез рукой под стол…       — Руки на стол! — Я передернула затвор пистолета, досылая патрон в патронник. — Медленно вставай и уебывай отсюда!       Я не хотела в него стрелять, но мне еще больше не хотелось видеть какого-то непонятного кадра на нашей территории. Черт знает, что в его бухой башке творится, сейчас достанет гранату из кармана и тю-тю.       Но он гранату не достал. Печально икнув, поерзал на месте, и стал выползать из-за стола. На пол со стуком грохнулась еще одна пустая бутылка. Дохрена же он, видимо, вылакал этой своей бормотухи, раз шевелится, как полудохлая амеба. Кстати, воняло в убежище этим пойлом.        В какой-то момент, сражаясь со своим непослушным телом, чувак повернулся ко мне и глянул мне в лицо. Опять икнул и знакомо прищурился на один глаз.       — Твою мать аномалию… — У меня перехватило дыхание. — Бункер!       — Йа. — Добравшись все-таки до края ящичной лавки, пробормотал он. — Я думать…ты скутьйять по мне…быть рада. А ты меня выгоняет.       Я на миг обмерла, забыв все, о чем думала, и отупело уставилась на него. С совершенно чужого, без привычной растительности, лица на меня смотрели все те же огромные, светло-зеленые глаза, сейчас обиженные и изрядно косящие в разные стороны.       — Нет-нет…я не узнала тебя. — Очухавшись, я бросила на пол все оружие и рюкзак, кинулась к нему и как раз вовремя.        Он скособочился, кренясь в сторону пола, еще бы немного и грохнулся, но я успела поймать.       Он как-то странно засмеялся. Коротко и хрипло.       — Что? — Наклонившись к нему, я стащила с его плеч пыльник и обалдела. Он сидел раздетый до пояса, справа рука, бок, шея и щека были неестественно красными, на боку кое-где вздулись огромные волдыри, а кое-где светло-сиреневым поблескивали куски фантика — арта, который Доктор использовал как антисептическую пленку для покрытия больших или глубоких ожоговых ран. — Куда тебя угораздило?        — Долго рассказать. — Он схватился за ящики здоровой рукой, чтобы не грохнуться.        — Рассказывай, мне спешить больше некуда. — Я вскочила с места, сбрасывая комбез, кинулась к рукомойнику мыть руки, продумывая дальнейшие действия. Раны он вроде обработал — воспаления нет, боли он не чувствует — вкатил анальгетика и к тому же напился, зараза, но как давно он тут торчит? Что из артов еще нужно, чтобы это все зажило быстрее, не оставив грубых шрамов? На боку ожоги серьезные, кое-какие под артефактной пленкой темные — похоже, пострадали не только кожные покровы. Черт! Ну, что за ходячая катастрофа?       — Только если ты перестать суетиться…и…ик! drick med mig! *1 — Промямлил он вполне громко, но не слишком внятно.       — Что? Пить с тобой? — Я уже понимала кое-что из его слов, и даже уронила от удивления кусок мыла. — Ну уж нет. Тут должен остаться хоть кто-то, у кого голова соображает.       — Тогда…я…яаа…jag kommer inte berätta.       — Что? — Как он в пьяном виде это выговаривает? На трезвую хрен скажешь…       — Не рассказать.       Ну, твою растудыть! Условия он ставит, холера бо… Уже не бородатая.       — Ладно. Хорошо. — Сдерживая распирающую меня смесь негодования и радости, я вернулась к нему. — Только дай я тебя нормально осмотрю.       — Нэй. Я всье уже сделать. Дэто…ик! Пройти. Садись! — Он хлопнул рукой по столу. Когда я попыталась все-таки уклониться и подойти к нему посмотреть, что же с ним, он тоже текуче уклонился и опять ткнул пальцем на стол напротив.       — Sätt dig. — Почти как и у нас. Садись. Все понятно. Ну, хрен с тобой. Так уж и быть.       Я подтащила пустой ящик от входа и села напротив него, тогда он взял кружку со стола, прилично налил в нее из бутылки и сунул мне в руки.       — Dryck!       — Бункер. — Я попыталась отвертеться, но он снова замотал головой, мол, слова не скажет, пока не выпью. Хотелось сказать, «ну и хрен с тобой, молчи», но любопытство было сильнее. Где его черти носили, почему он не отвечал и какого черта его так уделало?       — Ох, твою ж перепсевдособаку… Ну и гадость! — Хлебнув немного спиртного я скривилась, ибо обожгло несусветно и воняло не меньше.       — Гадость? — Он снова прищурился, глядя на меня. Я тоже, скрепя сердце, посмотрела на него совсем вблизи. Жуткий какой…       Лицо длинное и худое, неестественно бледное. Справа на щеке красные пятна ожогов, на виске, скуле и шее — здоровые, наполненные жидкостью волдыри, а по краю нижней челюсти — длинный кривой шрам, доходящий концом почти до уголка рта. Не то, чтобы не красивого…излишне чувственного и сейчас скривившегося в недовольной гримасе. Узкий, мальчишеский подбородок, высокий лоб и эти огромные глазищи, слишком старые теперь по сравнению с лицом и притягивающие все внимание, даже несмотря на то, что пьяные. Кажется, он стал выглядеть лет на десять моложе, но не лучше…       — Гадость. Гадейшая гадость. — Я вспомнила, что нужно ответить.       Бункер сощурился, опустил голову на сложенные руки, посидел немного, потом еще отпил немного спиртной бурды из бутылки.       — Куда ты его глушишь? Тебе воды нужно больше пить сейчас, а не водки.       — Дэто не водка. И от воды мне уже быть тошно. — Пробубнил и снова ткнулся лицом в сложенные руки. Похоже, его клонило в сон или просто было трудно сидеть. Я заметила у него ожоги и на голове, за ухом и почти на затылке — там волосы совсем обгорели.       — Святые ликвидаторы, Бункер… Ну, как так? Что ты за горе ходячее? — Мне не хватило сил сдержаться и промолчать, глядя на его очередные повреждения. Но он будто не заметил моей фразы. Завозился снова, поднял голову и вдруг спросил:       — А тьего ты говоришь «гхэ» когда надо говорить «г»?       Я аж зависла от неожиданности. Смысл вопроса до меня дошел не сразу, но когда все-таки дошел — я невольно улыбнулась и ляпнула:       — Кто бы говорил о правильности произношения.       Тут сталкер вдруг мрачно хмыкнул и надулся. Тяжело поднялся, сел ровно и глянул на меня блеснувшими глазами. Помолчал, подбирая слова, и сердито ответил:       — А ты попробуй выутьйить свенскан сама. Без помощи.        И я прикусила себе язык. Действительно, нашла за что подкалывать.       — Извини. — Я осторожно тронула его руку, лежащую на столе. Он вздохнул.       — Так, тьего ты так говорить? — На меня не глянул, но голос смягчился.       — Ну…диалект такой. Хохлячий. У вас там тоже свои какие-то были, наверное…       — Йа. — Он высвободил свою руку от моей, осторожно потер глаза и лицо там, где были ожоги.       — Не трогай! — Я одернула его. — Нужно было той дрянью обработать, что из красных ломтей мяса.       — Уже. Я уже все сделать. — Он сидел, покачиваясь на ящике, медленно моргал, с усилием раздирая каждый раз слипающиеся веки.       — Хорошо. — Я все-таки придвинулась поближе к нему, повернула за подбородок голову обожженной щекой к себе. Волдырь на скуле был очень близко к глазу. — Глаза не пострадали?       — Нэй… Всье норм. — Он вяло вывернулся из моей руки. — Не переживай.       Черт возьми. Ну как я могу не переживать, глядя на него? Холера…       Невольно взгляд мой прошелся по всему убежищу. Постель разворошена, в греющих боксах новые, яркие артефакты, в углу, возле фильтра для воды обгорелые обрывки куртяка и свитера, в ящике под столом гора упаковок от перевязочных пакетов и антибиотиков, изгаженные в крови бинты и заскорузлые от артефактной смеси нетканые салфетки. Видимо, уже несколько дней как вернулся.       — Долго ты здесь? — Спросила, пытаясь уточнить свои догадки.       — Третий день. — Он зябко поежился и натянул обратно на голые плечи пыльник — еще новый, не убитый, купили недавно, и глянул на меня долгим взглядом. Будто спрашивая.       — Я болталась у Доктора. — Мне показалось, что он это хотел узнать. Где меня носили черти.       — Я знать. — Ответил спокойно и мне захотелось спросить «откуда», но я спросила другое.       — Так, что случилось, Бункер?       Горестно вздохнув, он снова присосался к бутылке, сделал три больших глотка и зашипел, страшно скривившись на выдохе.       — Тьебе дэто интересно? — Глядя в до жути непривычное, неправильное лицо, я заметила, что когда он говорит — шрам ему немного оттягивает краешек рта в бок. А под бородой и не заметно было.       Н-да. Странно было бы, если б при таком количестве шрамов по всему телу ему удалось сохранить нетронутым лицо.       — Да.       — Долгари убить Мавра.       — Ч-чего? — Я аж подавилась от неожиданности. — Зачем им его убивать? Он же сам долгарь.       Бункер как-то говорил мне о нем: шустрый, ушлый, похожий на цыгана, командир одной из ударных групп долговцев, наверное один единственный, с кем ему удалось найти какое-то взаимопонимание. По его словам, дед этого Мавра вроде как тоже был охотником и потому они нашли общий язык.       — Твоя не понять. — Сталкер еще немного глотнул своей горючки и замотал головой, как собака, которой ударили по носу. — Они не хотеть д-дэто сделать, они уже его убить.       — Но, как? — Не знаю, жалко ли мне стало долгаря или нет, ибо я его не знала, но от выражения лица Бункера сделалось кисло. Подняв голову, он глянул на меня: подавленный, мрачный, с резко опущенными уголками рта и красными глазами, как у все той же обиженной собаки, будто голый без бороды и репейника на голове, в пятнах ожогов — он все-таки вызывал больше жалости, чем неизвестный долгарь. Тому уже было все равно.        — Вот так. — После короткого молчания буркнул сталкер. — Они… Ик! Расстрельят его. За измену Долгу. — Вяло договорил, ещё раз икнул, и потянулся к банке с консервированными персиками. Рядом в куске газеты лежал уже начатый кусок копчёного окорока плоти, разломанный хлеб и здоровенный нож. Но в этот раз швед не стал есть мясо, просто выловил пальцами кусок персика из сиропа и сунул в рот. Скривился снова так, будто это был слизняк, а не персик, и облизал потекший по ладони сироп.       — Охренеть! Да как же так? С чего они взяли это? — Я не успела понять, как моя рука сама собой потянулась к кружке с недопитым пойлом. Допив оставшийся глоток, я чертыхнулась. Дыхание перехватило, горло обожгло и в желудок будто свалилась горячая, расплавленная резина.       Я закашлялась.       — Кто так пьет дэто? — Глядя на меня, Бункер досадливо поморщился, щуря глаз, и дал мне тоже кусок персика заесть. Я взяла из его руки.       — Не знаю. Кто офигел сильно, тот и пьет. — Откашлявшись, прокаркала. — Ну и новости у тебя конечно. Долгари своих уже мочить начали. Расскажи толком, что там было.       Он вздохнул, поерзал, осторожно устраиваясь, чтобы ничего не содрать, и лег головой на сложенные на столе руки — удобно ему так, что ли?       — Ну, слушать… Только не перьебивать. Мне трудно собрать мозги…и фслова в кутьйу.       И он заговорил. Запинаясь, путая слова, подвисая иногда на полуфразе, сбиваясь на шведский. Пьяный, он едва ворочал языком, а я смотрела на него и молча слушала, стараясь разобраться в его ворчании и, чем больше понимала, тем больше охреневала.       Узнав, что знакомого убили по обвинению в измене, Бункер решил доказать обратное. Оправдать имя сталкера хотя бы посмертно и потащился выяснять, что произошло и откуда долгари узнали, что Мавр — стукач. Стал собирать информацию: сначала у Бармена, с кем да как общался Мавр, потом у нейтралов, к которым торгаш его направил — те сказали, кто из долговцев был в группе Мавра. Потом к долговцам — те послали к снорочьей матери и запретили попадаться на глаза и заходить на базу дальше Бара. В итоге он пошел к свободным.       Те сгребли, отперли к Лукашу под дулом автомата и только когда он рассказал им, что Мавра убили, а он просто левый сталкер, пытающийся оправдать хорошего знакомого, сообщили ему, что оправдать никого не получится, ибо долговец, действительно, сливал им планы своего клана. Тогда Бункер развернулся и поплеся обратно домой, но на выходе с базы его остановили. Задержали на четыре дня, чтобы проверить, что за ним никакого хвоста нет, и использовали в это время для того, чтобы избавиться от не в меру агрессивного излома и какой-то собакообразной шелупони, расплодившейся на хуторе поблизости. Сталкеру деваться было некуда. Не такое и тяжелое было наказание/задание, чтобы из-за него становиться нежелательным гостем на территории еще одной группировки, потому он не стал артачиться и помог. А когда «срок заключения» кончился — спокойно ушел.       — Ну, не могу я принять, тьйто Мавр — предатель! — Сокрушался он, горестно мотая остриженной головой. — Если ты взяться за дело — будь верен до конца!       — А если он разочаровался в деле? — С просила я, пытаясь заглянуть в глаза Бункеру.       — Мог бы уйти из долга, но не предавать! Из-за него погибнуть много других.        — А вдруг он таким образом мстил долгарям? — От этих слов сталкер совсем завис, захлопал глазами и, помолчав, обречённо пробормотал:       — Дэто подло. Так не поступать мужчин. Хотеть мстить — мсти тому, кто тебя обидеть, а не всем.       Странно, конечно, было слышать это от него. Он сам долгарей терпел только потому, что они платили ему. Не любил, считал придурками и их, и свободных за то, что воюют друг с другом из-за принципов. Говорил, что в Зоне и так люди дохнут пачками, а эти ещё и помогают Ей себя истреблять. А тут вдруг заступился, что ли? После того, что они его нагнали? Странный он.       — Да ну, Бункер. Может, он как раз и хотел всем отомстить. Это смотря как они ему напакостили. И чего это ты вдруг за долговцев заступаешься?       — Я не заступаюсь! — Он грозно рыкнул, треснул кулаком по столу и подпрыгнул на месте. Но тут же сел, подпер ладонями голову и заворчал. — Я не понимать. Дэто же глупо! Всем не отомстить…погубить только… Ик!.. своя душа. Глупый. Глупый Мавр, не попасть ему теперь в Валгаллу. — Закончил совсем горько, снова сел ровно, осторожно поправил на себе пыльник. Казалось, он замёрз, но ожоги не дают плотно завернуться в одежду.       — Бункер-Бункер…мы все тут пропащие души, а ты — так особенно. Давай раздевайся, тебя лучше перевязать. — Я попыталась встать с ящика — в голове после выпитого странным образом помутилось совсем немного, но все стало понятно, когда дело дошло до ног. Они не слушались.       Теперь понятно, чего он сам не выбрался и не вскочил сразу, как только я залезла в убежище.       — Нэй…не надо. Я говорить тебе. Я всё сделал уже. Та гадость с красный ломоть мяса … — Он вяло помахал рукой, описывая нечто вроде угловатой формы артефакта. — Я смешать с силиконовым паста и намазать. Оно заживает сейтьяс. Свербит. Не надо перевязывать. У меня есть ещё банка.       — Какая банка? — Я посмотрела на него, не совсем понимая смысл слов.       — Банка дэтот лекарство. Т-тебе показать? — Он снова заерзал на месте, вроде пытаясь встать, но ноги тоже были ватными, поэтому вместо этого он потянулся к бутылке.       — Кажется, тебе хватит уже этих ядерных отходов. — Я перехватила ее и забрала.       — Ну, затьем…я хотел ещё… — Он посмотрел на меня совсем обиженно. Мать моя аномалия. Никак не привыкну к его лицу. От прежнего Бункера только глазищи и остались, все остальное — не его будто.       — Хватит тебе. Давай помогу встать, и ляжешь на койку.       — Ты сама не встать. Сейтьяйс йобнемся оба…. И я разодрать все, тьйто зажило.       А ведь прав же. Соображает, зараза, хоть и пьяный в гайку.       — Куда ты влез?       Снова вздох. Молчит. Ложится на стол руками и головой, пыльник сползает с его плеч и немного со спины — он это, Бункер. Вон, черт знает что на спине. Места живого нет. Не выдерживаю, тянусь через стол и трогаю его короткие, жёстко торчащие на макушке волосы, открытую щеку.       — Дэто я. Или ты не верить?       — Верю. Просто не привыкну.       — Я тоже. Ни к себе, ни к тому, тьйто Мавр так… погиб.       — Ну, что сделаешь. Ничего не изменишь. Ты пытался, но что из этого вышло?       — Нитьего хорошей. Я спалиться об аномалий. Не попасть, но задеть ее. Сместилась, сволотьй.       Вон оно как. Все-таки влетел в аномалию и, скорее всего, его опалило даже не пламенем, а горячим воздухом, иначе бы ожоги были страшнее. Глубоких только два — на кисти и на боку. Темные, прикрытые пленкой артефакта-фантика отметины, а так — поверхностные. Кое-где свезенные волдыри, но это, мать его так, самое болезненное. Меня передёрнуло.       — Так, куда ты влез? Как добрался сюда?       — Не скажу. Ты не пить со мной, я не рассказывать. — Буркнул, накрыв голову руками, так, что я увидела тот ожог на кисти во всей «красе». Здоровенный волдырь от боковой стороны ладони до запястья лопнул и если бы не пленка артефакта — была бы открытая дыра до мяса. Твою мать. У меня скулы свело оскоминой, я взяла бутылку и отхлебнула из горла. Ну, гадость же…ч-черт!       — Пью, смотри. — Я судорожно занюхала выпитое куском хлеба, стала его жевать, стараясь не смотреть на расплывшегося по столу Бункера. А он снова заворчал:       — Вижу. Сама пьешь, а мне не давать. — Вздохнул и лениво почесал пятерней затылок.       Гррр….мне захотелось зарычать и треснуть его хорошенько. Ну, что он за холера? Куда ещё пить? У меня уже все плывет в глазах, за него вообще говорить не чего — мешает обезбол с выпивкой. Ушибленный, мать его так.       — Куда тебе ещё, Бункер? И так под стол скоро свалишься. Или сдохнуть решил?       — А если и да. Bli full till döds.       — Что? — Я не поняла, ясное дело.       — Напиться…как у вас говорить? Вйюусмерт?       — Да, но зачем? — Вот же недосуицидник хренов… Фиг его поймешь, то цепляется за жизнь, как росомаха, вылезает из дичайших задниц и собирает себя по частям, то норовит сдохнуть на ровном месте.       — А тьего, разве не повод? Единственный адекватный сталкер на весь дэтот грёбаный Зона погибнуть. И сделать дэто так, тьйто теперь не попасть в Вальгаллу.- Он произнес это очень медленно, старательно выговаривая слова.       — …а я?..       — Ты нье сталкер. Ты — бывший ботаник. — Он перебил меня, отмахнувшись рукой. «Ну и на том спасибо» — подумала я. «И чего он вцепился в эту валгаллу?» — но не успела я додумать до конца, как язык мой уже ляпнул:       — А ты правда веришь в это всё? Валгалла, Один, валькирии?       — Мм? — Бункер недоуменно посмотрел на меня.       — Ну, это же мифы, придуманные людьми для объяснения непонятного! — Тудыть твою аномалию…ну какого хрена? Куда меня понесло на нетрезвую голову?       Я увидела, как нехорошо у Бункера заблестели глаза и он потянулся ко мне рукой через стол. Отползла назад, опасаясь грохнуться на пол, но сталкер не ударил меня, только крепко схватил за шкварник и потянул на себя.       — Тьерный сталкер — тоже миф, но в него верить все, кто жить здесь. Любой религий — тоже миф, ибо никто не…видеть своих богов в реале. Но все равно верить в них. Потьему тебе можно верить в духа Зоны, фанатикам в монолит — тоже, а мне в Одина — не можно?       Он не рычал. Рокотал, как приближающаяся волна выброса, низко и тихо, запинался, пьяно таращил на меня глаза, но все равно меня продрало морозом по коже.       А, правда, чему я удивляюсь? Почему бы и нет?       — Ну…не знаю, Бункер. Просто это…очень необычно. — Я заерзала и попыталась объясниться, — Это как если бы…у нас кто-то верил в Змея Горыныча.       — Тьйто дэто такое? — Он подозрительно сморщил нос.       Я вкратце рассказала ему, кто такой этот персонаж, и тогда Бункер отпустил мой шкварник, сел и очманело уставился перед собой.       — Вы так забыть богов своих предков, тьйто думать — они быть просто сказка?       — Ну, да. А вы? У вас не так дома было? — Я снова попыталась заглянуть ему в глаза, но он смотрел в стол. А меня заедало любопытство. Как там у них, шведов этих, все устроено?       — Я…я не знать. У нас быть некоторые люди, тьйто верить в них как раньше…       Он рассказал мне, что у них были язычники, даже какие-то их общины, что ли, я толком не поняла, он стал мешать шведский и русский, но в основном у них дома мало кто верил хоть в каких богов.       — Я тоже думать так когда-то. Тьйто я сам хозяин своей жизни и все зависит от мей. Но тут… — Он осторожно развел руками, видимо, имея в виду Зону. — Я не знать, Сулема. Глянул на меня почти трезво и очень растерянно.       — Я вцепиться в дэто…тьйтобы не забыть, кто я есть и откуда, инатье Зона сожрать мей совсем. Она переделать мой характер, сильно повредить память — я многое не помнить из детства, переделать мой литьйность. — Он поерзал, посмотрел на свои обожженные руки, потрогал артефакт на кисти, на боку, спину… — Нет мей того больше. Дэто другое существо. Не тьеловек, наверное уже… Биоаномальное существо. Как полтергейст.       И я вспомнила свои мысли о том, переродился ли он или нет в порождение Зоны, вспомнила, как он сказал тогда. Тот Пэр погиб.       — Я понимать, тьйто не вернуться больше. Не суметь жить в тех условностях. Сдохнуть там, наверное. Наверное, ради того, чтобы не забыть хоть откуда я — зацепиться за дэтот миф.       Я молча сидела и смотрела сейчас на иного Бункера. На ту его внутреннюю часть, которая пряталась за полудиким обликом бешеного сталкера, и видела действительно, другого человека. Может, даже того Пэра, каким он был раньше.       — А вот и нифига, Бункер. Ты по-прежнему человек, причем даже больше, чем ты сам о себе думаешь. — Я осторожно потыкала пальцем его в непострадавшее плечо. Он скосил глаза на мою руку, но не пошевелился. — Если ты об этом думаешь, значит, ты уже не порождение Зоны.       Он только вздохнул.       — Не знать. Может, тебе со стороны виднее. Но я себья им не ощущать давно. Всё-таки спиртное вещь полезная иногда. На трезвую голову я бы не дождалась от него таких откровений, но сейчас …я молча сидела и слушала. А он говорил дальше, говорил, говорил…       Сначала немного рассказал о том, где он жил, какая там природа и какие зимой ночи; потом — отчасти пересказал мне немного историю возникновения мира, как это видели древние скандинавы, и услышать это от него оказалось как…не знаю. Услышать вживую, не в записи арию знаменитого певца, попробовать экзотичное блюдо в стране происхождения из оригинальных продуктов, а не суррогат из местной забегаловки. Удивительное впечатление, особенно когда он привычно сбивался на родной язык.       В какой-то момент я переползла все-таки к нему на ящики, села рядом, налила нам обоим, и когда мы выпили, а он продолжил говорить — положила голову ему на плечо. Он не стал противиться. Спокойно продолжил рассказывать о том, откуда пошли рабы, земледельцы и воины, как Один добыл мед поэзии, как устроена Валгалла и кто туда может попасть, как ас Фрейр влюбился в великаншу, как появились в мире волк Фенрир и мировой змей Йормунганд и еще много чего, а я слушала, слушала, не перебивая, закрыв глаза и потеряла всякий счёт времени.       Потом он всё же сбился, попытался вспомнить продолжение истории о том, как Тора едва не отдали в виде фальшивой невесты какому-то великану, но чертыхнулся, плюнул и глянул на свое плечо, где я прилипла дохлой медузой.       — Ты спать, Суоломэй?       — Нет-нет. Я слушаю тебя. — Продрав один глаз, я увидела его удивленную, немного протрезвевшую физиономию.       — Йа? Тебе интересно?       — Отьень. — Ответила на его манер. Попыталась объяснить, на что мне похоже впечатление от его рассказов и тогда он усмехнулся.       — Интересное впетьйатление. — Пробормотал, почесал по привычке подбородок, но бороды не было, снова тихо чертыхнулся и вздохнул.       — Наверное, я так пытаюсь сохранить в себье хоть какой-то часть нормального тьеловека.       — Всмысле? — Я чуть отстранилась от него, села, внимательно глядя в лицо. Он снова изменился.       Показался мне очень усталым.       — Ну, те…правила поведения…как это назвать по-вашему? — Он сморщил и потер лоб пальцами, покусал губу, пытаясь вспомнить, как это по-русски называется.       — Моральные принципы? — Я догадалась, что он имел в виде.       — Йа. Дэто память. Тьйтобы не забыть, тьйто есть хорошо, а тьйто нет. Как нужно жить.       — Да, любая религия придумана, чтобы управлять людьми.       — Дэто смотря как в нее верить. — Тут сталкер снова ухмыльнулся и почему-то улыбающийся показался мне похожим на изрядно пьяного зайца.       — В смысле? — Я подавила усмешку, возникшую после сравнения.       — Лагом. — Он развел руками в стороны и пожал плечами. — Всего нужно в меру. И веры тоже.       — Подожди, то есть ты не приносишь жертвы своим богам и не почитаешь их как твои предки?       — Нэй. — Тут Бункер уже откровенно засмеялся, а я снова прижалась к его плечу, чтобы ощутить это. — Я думать, тьйто богам, если бы они и быть, какими люди их представлять, наши жертвы быть не интересны.       — Почему? А откуда тогда им брать силу? — Почему-то вспомнилась какая-то история, связанная с этим.       — Если они есть боги — им силы хватает. А мы люди…мы есть как… — Он замялся, снова подбирая сравнение.       — Как заброшенный эксперимент? — Не знаю, это ли он имел в виду, но у меня была именно такая ассоциация от взаимоотношения богов и людей. — Искусственная экосистема с крысами. Боги про нас забыли и пустили все дело на самотёк, а крысы теперь плодятся и грызут друг другу глотки. Что хотят, то и делают.       — Йа. — Бункер быстро закивал, нахмурившись. — Йа. Наверное, дэто так и есть. Но иногда они про нас вспоминать. И тогда вытаскивать застрявший крыса откуда-то или разнимать сцепившихся.       Я улыбнулась во весь рот от того, что наши мысли в этом сошлись едва не слово в слово, и добавила, подмигнув ему пьяным глазом.       — Или отталкивать от подвернувшейся аномалии.       Но на это сталкер отреагировал иначе. Фыркнул, тряхнул головой — уже не так это выглядело, как с длинными волосами.       — Нэй. В Зоне богам нитьего не видно. Здесь свои силы действовать, свои боги.       — Зона? Ты тоже считаешь её живой? — Легенда о живой сущности Зоны была самым первым, что слышал каждый новичок, ступая на ее территорию.       — Нэй. Не знать. Здесь пространство инатье устроено. В нем все инатье работает.       — Наверное. Но Димку Шухова я видела. Кто он по-твоему?       — Я тоже видеть его. Он такая же аномалий как и…оазис. Как выброс. Мыслящая аномалия, способная менять пространство.       — Ну нифига себе ты завернул. — Я вытаращилась на сталкера, копируя его манеру щуриться.       — Не повторять меня. — Вздохнув, Бункер потянулся почесать обожженную щеку, голову за ухом.       — Не лезь руками! — Я перехватила его за запястье.       — Гррр… Тьйешется! Пусти, я не навредить себье уже.       — Все равно не лезь.       — Эх… — Вздохнув, он повел плечами, потряс головой, хоть движением разгоняя зудящее ощущение, широко зевнул…       — Тьет нас занесло совсем не в ту степь, тебе кажется?       — Не то слово. — Я усмехнулась. Он иногда любил пофилософствовать среди ночи, но на пьяную голову пока с ним не случалось.       — А о тьем ты спросила?       — О том, куда ты влез. Где так обжёгся?       — Ааа… Дэто… — Он снова взял свою пустую кружку, налил немного горючки, хотел отпить, но передумал. — Дэто тоннель на Янтарь. Там огненные аномалии. Я побежать туда от долгарей. Они увидеть менья, когда я шел от свободных и решить, тйто я тоже помогать Мавру и работать на них. Слишком много я спрашивать и ходить туда-сюда. Они и меня решили того… если не убрать, то поймать и сдать своим. Живодьерам. Но я сбежать.       — Понятно. Твоя суета у любого бы вызвала подозрение.       — Я хотьеть убедиться для себя… — Он не договорил, все-таки потрогал плечо под пыльником, шею, щеку. Осторожно-осторожно, едва нажимая, погладил, хотя я понимала, что из-за действия артефактов ему хочется чесаться так, что не сдерживай себя — разодрал бы все до крови.       — Сильно болит?       — Нэй. Свербит, говорил же. Артефакты летьят. Но после обезбола дэто не проходит.       — Эх. И не пройдет. Не от того они предназначены. — Я опять прижалась к нему, погладила по обоим плечам. По спине под пыльником, по короткому-короткому ёжику волос на затылке. Будто жёсткий бархат. Обгорел и обрился к чертовой матери под вояку. Будто подтверждая мои мысли, он тяжело вздохнул, дёрнул головой.       — Непривытьйно?       — Да.        — Страшный? — Он не обернулся, но по движению головы мне стало понятно, что хотел.        Я не ответила. Только осторожно погладила его по щеке, где был старый шрам, и тронула губами ямку у основания черепа.       — Мх…       — А помнишь, ты обещал мне кое-что? — Меня осенила мысль-воспоминание о нашем последнем походе на базу Свободы.        — А? — Тут Бункер напрягся. — Я не обещать нитьего.       — Обещал. Ты обещал сыграть ту песню.       — А… Йа… Да. Помнить. — Может мне показалось, но он облегченно вздохнул после этого. — Если ты ещё выпить со мной — я сыграю.       — Та как ты сыграешь, если выпьешь ещё? — Я заерзала, завертела головой, потому что он, дотянувшись ко мне рукой, почесал меня по макушке.       — Нормально. Дэто не влиять на меня.       И мне пришлось выпить ещё полкружки этой ядерной бурды, что он достал из-под стола. Очередную бутылку.       — Что это за отрава? Джин был лучше! — Спросила, кашляя и заедая выпитое хлебом и персиками.       — Бурбон. — Ухмыльнулся сталкер, и, с трудом перебравшись к своему лежаку, достал тальхарпу.       И тогда я перешкандыбала к нему. Мне хотелось видеть его ближе, а ещё лучше — прикасаться, но это было несовместимо.       Какое-то время он что-то наигрывал постороннее, и я как завороженная, наблюдала за движениями его длинных сильных пальцев, потом запел.       И я снова зависла, загипнотизированная его голосом и звучанием необычного инструмента. Лицо сталкера непривычное, теперь совсем открытое и от этого ещё более подвижное, живое выражало жгучую смесь эмоций. Тепло воспоминаний о доме, щемящую тоску, боль от невозможности вернуться и что-то отдаленно похожее на удовольствие. В маленьком помещении подвала его голос звучал гуще, насыщеннее и сильнее. Может, не особо мелодичный, в чем-то агрессивный и грубый, но эмоциональный, он метался под низкими сводами, как и его душа, что нет-нет, да просилась домой, до крови, до саднящей боли раздирая что-то под сердцем. И снова песня оборвалась слишком неожиданно.       Я хотела попросить его ещё что-то сыграть, но он был явно уже не в состоянии. Клонился лечь.       — Ложись. Засыпаешь уже. — Осторожно забрала из его рук тальхарпу — тяжелая, зараза, отложила на стол и попыталась подтолкнуть его самого на лежак, но он вдруг уперся.       — Нэй. Снатьяла скажи, как ты думать, куда я попасть после смерти?       — М? — Я не поняла сразу, о чем он. Да и с чего бы?       — Ну, в ад, в рай? Куда всье люди попадать? Хелль, Валгалла…один тьйерт смысл тот же. Как ты думать?       — Все сталкеры попадают в рай. У них не бывает ада, они в нем живут.       — Нет, так не должно быть. — Он глянул на меня с такой настойчивостью, что я растерялась.       — Не знаю. Может быть. Или не может. Я не знаю, Бункер, куда мы попадем после смерти. Может, в Ноосферу. — Вспомнились лекции одного нашего профессора в лаборатории в Припяти, когда я еще была ученой. — Мы станем просто байтом информации в общей огроменной куче.       После этих слов Бункер отложил смычок от тальхарпы, посмотрел на меня внимательно и настороженно.       — Йа?       — Ну да. Наверное, если наши имена куда-нибудь запишут-запомнят — может, и останемся.       — Так давай запишем? — Глаза у него тут же загорелись при этих словах.       — Где? В сталк-сети? Ты рухнул? Выкладывать туда имена…       — Нэй. Хоть на стене. Развалится дэтот подвал, а надпись останется. Вон…раскапывать же всякое везде…дэти…археологи. — Он заерзал, подбираясь к стене, где с боковой стороны ящиков у него были приторочены карманы с оружием.       — Тьфу ты. Да какие археологи в Зоне? К тому же в Зоне не бывает имён.       — Зато в Ноосфере должны быть. Давай, пиши. Но не произноси вслух. И я никому не скажу.       С этими словами он достал из нычки за ящиком нож, подсел ближе к стене и, отодвинув одеяло, сам стал царапать на бетонной стене.

Пэр Канканранта.

      Через пару минут на бетоне появилась угловатая, рунами надпись.       Вот как твое имя полностью, Бункер…       Он передал мне нож, я взяла. Теплый от его ладони.

Соломея Ликовская.

      С трудом удалось нацарапать мне рядом.       — Теперь и я знать твой имя. — Он глянул на меня устало, но довольно, забрал нож и вернул его на место.       Да. Я осторожно погладила его рукой по открытой щеке, прикоснулась пальцами к губам. Насколько он другой. Страшный, наверное, другие бы сказали. Слишком непропорциональное лицо, но глазищи перекрывают все…       Какое-то время мы молча смотрели друг на друга, потом у Бункера заскрипел ПДА.       «Внимание, сталкеры, начинается выброс. Кому не надоела жизнь — ищите укрытие да поглубже!»       Через пару секунд и мой повторил то же самое.       — Выброс опять начинается.       — Йа. — Он даже не пошевелился. Так и сидел на коленях напротив меня и молча смотрел. Ссутуленный, полуголый под пыльником, бледный, в красных и темно-фиолетовых пятнах ожогов и артефактной лечебной пленки.       — Что-то слишком часто. Странно. — Я поскребла затылок, пошевелила головой из стороны в сторону, пытаясь привлечь его внимание — он завис на миг в странной отрешенности, а потом вдруг заговорил.       — Никакой ноосферы или валгаллы не будет, Суоломэй. Жизнь только тут. Одна. И если мы сдохнем — дэто уже насовсем и безвозвратно. — Произнес внятно и твердо, будто не пил вовсе. Пристально глянул мне в глаза.       — Да. — Я не отвела взгляд. В прозрачной, серо-зеленой глубине темнело беспокойство. Нормально перед выбросом. И нормально для него. Из одного настроения в другое как из огня в ледяную воду.       — Потому бьереги себя. — Ткнул меня несильно двумя пальцами в колено.       — И ты себя.       — И я тебя.        — Нет. — Я улыбнулась и легонько ткнула его в ответ. Он хмыкнул. — Ты себя.       Низким гулом завибрировала земля, дрожь прошла по стенам бомбоубежища — выброс приближался и, видимо, обещал быть мощным.       — Я буду в сознании тьеперь? Из-за искры? — Он с любопытством посмотрел на меня и потрогал тонкий шрам под левым ухом, оставшийся после вживления артефакта.       — Не совсем. Не в состоянии встать, идти и говорить, но понимаешь, что творится. Видишь глюки, но не боишься, ибо знаешь, что глюки.       — Ух-ты… Дэто интересно. Раньше я часто отрубаться во время выброса. — Он активнее почесал место с артефактом. Он немного нагревался. — А затьем тебе его вживить?       — После эксперимента с психотропами очередное пси-воздействие мне могло свернуть мозги на бекрень окончательно. Так Доктор сказал.       — Со мной то же самое тьеперь? — Он чуть наклонил голову на бок и пристально глянул на меня. Говори.       — Да. Контролер тебя приложил не слабо. Поэтому это не лишнее.       — Я верить. И сам попросить тьебя. Ложись. Не хотеть, тьйтоб я скинуть тебя на пол слутьйайно.       — Ты не то, что скинуть, ты и убить меня можешь под этим делом. Искра-не-Искра, а выброс — хрень непредсказуемая.       Тут глаза у Бункера округлились до неестественных размеров.       — Как? Ты же сказала, не смогу встать.       — У каждого по своему. Я не могу. Кто-то ходит, как лунатик. Но от твоей руки мне сдохнуть не страшно.       — Никаких сдохнуть. — Он резко встряхнул меня за плечи и потянул на лежак, опускаясь сам. — Ложись.       На улице загрохотало, бешеный ветер загудел в вентиляции, швыряя в ее железное нутро мелкие камни и мусор. Он застрекотал по воздуховодам и посыпался из люка нам на головы.       В какой-то из детства, подсознательной попытке защититься, Бункер потянул на нас старое одеяло. Хреновая идея, можно запутаться и удушиться, но пусть будет. Надеюсь, припадков ни с кем не случится.       Сильно запахло озоном.       — Долго будет длиться. — Обычно такое начало и правда предвещало долгий катаклизм.       — Пусть длится. Убежище надёжный, выдержит.       — Знаю.       — Вот и не паниковать.       — Я не паникую.       Сталкер не ответил. Повернулся на здоровый бок, лицом к стене.       Я хотела обнять его, но передумала — рано еще: на обожженном боку вся кожа ещё красная и опухшая, у самого ремня штанов под пленкой-артом ожог заметно посветлел, но все равно лучше не трогать. Поэтому просто придвинулась ближе и ткнулась лицом в его угловатую спину.       — Надеюсь, нам выходы не загородит аномалиями. — Вспомнилось, как я со шведами застряла в подвале у Доктора.       — Не загородит… Тут три выхо… — Договорить он не успел. На улице долбануло в полную силу, в голове повис вязкий, густой гул, уши заложило и в глазах все поплыло. Застонал, завозился, убежище тряхнуло еще раз и все разом погрузилось в красноватую колышущуюся тьму.