Бомбоубежище на окраине Зоны

      Двадцать шестое апреля. Весна в Зоне отчуждения все-таки наступает к этому времени с более-менее сухой погодой, теплыми ветрами и даже проблесками солнца, только день это все равно тут не радостный.       Для обитателей здешних мест он не то, чтобы траурный… Скорее, жуткий.       Больше тридцати лет назад двадцать шестого апреля мир вздрогнул от ужасной катастрофы, случившейся на ЧАЭС и на теле планеты появилось новое образование. Зона. Сперва — радиационного заражения, затем — отчуждения. А после — аномальная.       Но ее сущность, то, что многие сталкеры считают живым существом возникло сразу. Соткалось из ужаса и боли людей, спешно покидавших родной дом, из отчаяния, страха и мужества ликвидаторов, бросившихся на тушение пожара и устранение последствий аварии. Из скользких мыслей тех, кто проворачивал под всеобщую панику какие-то свои темные дела.       Соткалось, высочилось, как сукровица с ожоговой раны, из покинутых квартир и домов, отделилось от зараженной земли, поднялось испариной с поверхности отравленных водоемов и сгустилось, конденсировалось и тяжелым, плотным смогом повисло над всей территорией Зоны.       Ждало своего часа, наблюдало, как люди продолжают ковыряться в новой ране на теле планеты, проводить новые опыты, влезая уже в Ноосферу, будто мало землю изгадили. И вырвалось, обретя новые силы, когда долбанул самый первый выброс. Приобрело состояние нынешней Зоны.       Бункер говорил, что Зона — не единичная личность. Он считал, что она есть что-то вроде колонии душ, что ли, погибших здесь людей. Скопление призраков, оживших воспоминаний и страхов, выплеснувшихся в Ноосферу и сплавившихся во время первого выброса в некий подвижный симбиоз, коллективный разум. Я, если честно, раньше не заморачивалась этим, но теперь начинала понимать, почему он так думает.       Каждый год двадцать шестого апреля Зона будто замирает на сутки, вымирает повторно. Люди стараются никуда не выбираться из своих убежищ, привычная жизнь на базах и в лагерях сталкеров останавливается. Все убираются с открытого места в помещения. Тишина, наполненная звуками окружающего мира, тоже будто теряет жизнь. Замолкают вечно грызущиеся собаки и сычи, и даже вездесущие вороны пропадают из виду. Кажется, будто эта сущность, «душа» Зоны теряет в этот день свой привычный всем облик некой невидимой, злой ведьмы, материализуется, и холодным, липким аэрозолем опускается на землю. Залепляет уши и забивает глотки всему живому, и все замолкает. Прячется, чтобы не дышать этим.       И как в насмешку, погода устанавливается ясная и солнечная, как в тот день, в далеком восемьдесят шестом году, но только от этого легче не становится. От старых, покосившихся столбов и деревьев на ярком свету тянутся длинные тени, на заброшенных хуторах и заводах эти тени движутся, и то-тут, то-там мелькают силуэты людей. Рабочих в касках, случайных прохожих, велосипедистов на дороге.       А хуже всего в самой Припяти: на пустых остановках и ржавых лавках, на качелях и горках в заросших парках, в окнах многоэтажек — тени выростают везде. Они, заполняют город: неуловимо выскальзывают из сырых, стылых подъездов, мелькают на улицах. Дети, взрослые. Силуэты появляются от теней предметов будто дорисованные. Вот вроде бордюр фонтана, разбитый, выщербленный, с отбитым углом и тень от него такая же должна быть… А нет. Там, на ней мальчик катит по парапету игрушечный грузовик. Погнутые аномалиями и покосившиеся ржавые флагштоки на центральной площади возле ДК «Энергетик», тени от них тоже кривые, и на них развеваются другие тени. От флагов, развешанных в преддверии первомайских праздников, которых уже давно никто не видел на самом деле в этом городе.       Сталкеры говорят, что даже отбитые на всю голову монолитовцы и ботаники, исследующие город, и понимающие причины его странностей не показываются двадцать шестого нигде.       Припять пустеет снова: иди куда хочешь, делай, что хочешь, да только не сможешь все равно. Никто до сих пор так и не объяснял ни странных оптических явлений, ни тишины, накрывающей Зону, но все чувствовали одно и то же. Давящий, тяжелый страх, заставляющий забиться подальше, желательно в угол без окон, будто под артобстрелом. Не смотреть на улицу, залитую ярким солнцем, не видеть застывшего без облаков чистого неба, не слышать неестественной тишины и слабого шороха ветра в молодых листьях деревьев. Не видеть мира, притихшего, как сразу в первые секунды после страшной аварии, в короткий миг между последними отголосками взрыва и моментом включения аварийных сирен.       Бункер говорил, что в этот день многоликая сущность Зоны опускается на землю и ходит среди живых в виде теней, прикасается к душам, заглядывает в мысли и потому людям так страшно. Это неизвестное нечто, прикоснувшись к каждому, выворачивает наружу все его страхи и обращает в реальность.       Кто-то видит тени детей, кто-то — умирающего от облучения человека, ползущего из последних сил по земле, кто-то ещё что. Смотря какой забытый страх Зона выудит из его памяти.       Мне не хотелось об этом думать. Не хотелось вспоминать свои детские страхи, не хотелось думать о нынешних. Мне, как и всем остальным, не хотелось даже представлять о том, чтобы высовываться из убежища наружу, потому что оно давало отличную иллюзию защиты. Почему иллюзию? Да потому, что Зона как газ — если разлилась, то она везде. Куда не прячься — достанет.       Но…а что, если дело не в Зоне? Что, если дело в нас самих и нет на самом деле никакой мистики с душами и призраками? Что, если все происходящее — какой-то коллективный психоз? Вариант массового угрызения совести людей от понимания того, как изуродовали они здешнюю землю? Приходит в определенное время, под общий настрой - волей-неволей каждый в этот день вспоминает о катастрофе.       Может так быть? Непонятно. Настолько сильно и у всех сразу — вряд ли. А, может, работа каких-то пси-установок, как на Радаре? Черти его знают. Спросить бы у Бункера, что он думает об этом, да будить жалко.       Когда я жила в доме у Доктора — мы закрывали все окна и двери, чтобы не видеть улицы, зажигали свет и старались говорить хоть о чем-нибудь, чтобы отвлечься от назойливых, страшных мыслей.        В этот раз, в убежище Бункера мы решили проспать этот день, чтобы как и не существовало его в жизни. Было почти темно, светился один только горячий арт над головами у нас и в его желто-оранжевом свете все казалось привычным и совсем не страшным. Хотя в углах бомбоубежища и сворачивалась клубами густая темнота.       Но она не пугала. Скорее, убаюкивала, как и едва различимое дыхание спящего рядом сталкера. За несколько предыдущих дней до этого он сильно вымотался и перемерз, охотясь по ночам за странными черными тварями, возникшими вместо гнилей, и теперь, когда выдался такой день, что не высунешься никуда — решил, действительно, отоспаться.       И, странное дело, сон в такое время оказался особенно сладким. Как в подземном комплексе ученых во время выброса, как…как в надежном бомбоубежище под обстрелами, как в далеком детстве во время грозы в уютной комнате — контраст опасности и страха снаружи и покоя внутри отключали сознание намного сильнее любых снотворных — мы отрубились оба с вечера, а проснулись только за полдень.       Вернее, я проснулась, а сталкер продолжал спать. В своей странной позе, вроде на животе, а вроде на боку, повернув лицо ко мне и подвернув одну руку под тело, сунув другую под спальники, что были у нас вместо подушек.       Я осторожно отодвинулась, присмотрелась к нему. Он почти вернулся к своему прежнему виду после пережитых приключений с долгарями: волосы более-менее отрасли и торчали теперь в стороны длинноватыми колючками, вместо бороды была короткая светлая щетина, но лицо больше не выглядело неестественно-голым и непропорциональным. Ожоги позаживали, оставив кое-где чуть более розовые, чем остальная кожа, пятна. Мне захотелось погладить его по голове, но я не стала делать этого, только убрала несколько прядей волос, падающих на глаза.       Обычно мы спали порознь, потому что вместе со мной он не мог заснуть крепко, как он обычно спит, что не поймешь, дышит вообще или нет. Видел какие-то сны, дергался, просыпался от каждого шевеления и на утро вставал разбитый. Но непонятно зачем, все равно время от времени тащил меня к себе. Мы могли ничего и не делать, ему просто хотелось, чтобы кто-то был под боком. Так было и сейчас — он почувствовал мое прикосновение. Чуть сморщив нос, немного пошевелил головой, отодвигаясь, сонно вздохнул, но не проснулся. Я убрала руку.       Еще какое-то время так и лежала, глядя в его спокойное, расслабленное лицо, прислушивалась к дыханию и шорохам ветра в вентиляции, пока не заснула снова.       Тепло.       Сквозь сон чувствую, как рука Бункера, лежащая у меня на боку, дергается — он обнял меня во сне, ткнулся носом куда-то у основания шеи и сейчас ему что-то снилось. Он снова вздрогнул, рвано выдохнул и чуть поерзал ногами. Я продрала один глаз, глянула на него — ничего кроме растрепанной макушки не увидела, закрыла снова. Но сталкер ещё раз дернулся и завозился. Задышал чаще, напрягся — какая-то дрянь опять лезла ему в голову.       Я натянула одеяло нам обоим на плечи, сама обняла его, прижалась крепче, запустила руку ему в волосы на затылке, стала поглаживать.       Как тогда. Другому Пэру.       Но с этим не сработало. Наоборот, с коротким стоном он сильно дернулся и проснулся, вытаращив на меня испуганные глаза.       — Тихо, ты чего? — Спросила негромко, поглаживая по шее.       — Сульема? …ты?       — Я, кто еще?       — Тени…там. — Он дернул головой, указывая куда-то за мою спину, зажмурился. — Пришли…сюда.       — Что? — От этих слов у меня потянуло под ребрами. Как в детстве, когда в лагере весь вечер травили страшилки и на спор предлагали потом выйти из палатки на улицу. Я понимала, что нужно оглянуться, но мне стало до глупого страшно.       — Тени. Арт. Ta en till…* — Бункер забормотал, уже отстраняясь от меня, потянулся рукой через меня и я поняла зачем.       На полу стояли еще два бокса с артефактами на случай, если станет холодно. Зажмурив глаза, чтобы тоже не смотреть в темноту за спиной, я потянулась к ним и открыла на ощупь оба.       — Tack… — Поворачиваясь обратно, я успела поймать его странный взгляд, обращенный мне за спину, и то, как в нем страх сменился облегчением.       — Спи. Никого там нет. — Я чуть тронула пальцами висок Бункера. Он медленно моргнул и уронил голову на спальники, закатывая глаза и проваливаясь обратно в сон.       Я же, пересилив себя, обернулась. Что ему там привиделось?       Ничего. Лестница входа в убежище, стол с пустой консервной банкой, шкафы с барахлом, ящики… Все как обычно. Желто-красный свет заполнил наше убежище, разогнал все тени и мороки. Может, он и правда что-то видел, но если оно и было там — это мог увидеть только он один. В этом была еще одна особенность теней — они для каждого были индивидуальные. И когда один человек, увидев что-то в темном углу цеха/двора, начинал палить туда без остановки — другие по началу не понимали его страха и пытались остановить. Думали, что крыша у бедолаги подвинулась, пока сами ничего подобного не начинали замечать. А после того, как сами увидят — начиналась оптовая истерия. Еще и поэтому люди не выбирались никуда двадцать шестого апреля в Зону.       Я вспомнила о похожем случае, о котором мне рассказали когда-то свободовские раздолбаи и меня передернуло. Тогда большая группа новичков застряла в темной долине в недостроях и чуть не перебила друг друга. Если б не опытный проводник — до утра и половины бы не дожило.       Липкий холодок прокатился по спине, боковое зрение уловило какое-то шевеление в изножье нашей постели, я дернулась, подняв голову — никого. Никого, разорви меня аномалия, но ощущение такое, будто кто стоял над нами и смотрел.       — Вот же…холера бородатая. Напугал! — Я занесла уже руку, чтобы ткнуть Бункера в плечо, но нервно хихикнула и остановилась. Не надо. Это мои глюки, не его. Не надо его будить из-за этого.       Лучше отвлечься как-то иначе. Как? Я стала думать, чем занять себе голову. Сталкер рядом тихо посапывал, чуть приоткрыв рот — все-таки простыл. Глянув на него снова, я не придумала ничего лучше, потянулась и коротко поцеловала — это снова ощущалось, как и раньше. Думала тут же отстраниться, но он вдруг ответил — сам потянулся ко мне, чуть больше открыл рот и будто попытался прихватить губами мои. Я невольно улыбнулась, ибо от этого прикосновения мне приятно потянуло кожу на голове и шее, осыпало колючеватыми мурашками — был в этом какой-то особый кайф, целовать его не соображающего. Я погладила его по волосам — интересно, он понимает происходящее или все-таки спит? Как тогда…       От воспоминания о той его странности стало так же странно-тепло, я попыталась поцеловать Бункера глубже, чуть придержала пальцами за подбородок, но он тут же коротко фыркнул, и отвернулся, утыкаясь лицом в постель.       — Пэр? — тихонько спросила, трогая за торчащее из-под одеяла голое плечо.       Не ответил. Всё-таки спал. Ну и правильно. В такой поганый день, как сегодня, это лучший способ уберечь себя от проблем с кукухой на почве аномального страха.       Ещё раз глянув на свернувшегося во сне сталкера, я решила вернуться на свои ящики — ему нужно нормально выспаться: так, чтобы отрубиться напрочь и никто под боком не копошился. Поэтому, выбравшись из-под нагретого уже одеяла я переползла на свою постель. Холодно, но ничего. Спать все равно уже не хочется.       Порывшись в рюкзаке, что лежал за моими ящиками, я достала блокнот. Глянула на Пэра — он снова чуть повернул голову, так что было видно его профиль: тонкий нос, еще явно читаемые без прежних усов очертания губ, мелкие, будто перламутровые блики на складке века и в уголке глаза.       Уже несколько его рисунков у меня было в блокноте: спящий, за какой-то нудной работой или с ПДА в руках. Его было интересно рисовать, и в этот раз был подходящий случай. Вооружившись карандашом и огрызком ластика я принялась за дело.       Это было лучше, чем лежать бревном, прислушиваться к шорохам вокруг и гнать из головы поганые мысли. Это было лучше, чем домогаться его и не давать спать. Это было лучше, чем просто оставить запись о себе на стене.       Он всегда будет со мной, в моей памяти до последней чёрточки, даже когда сам находится на другом конце тридцатикилометровки, а из-за припадков в магнитных полях после выброса никакая связь не ловит.