Узнать тебя и забыть

Элис с усилием толкнула дверь в тир. Даже со слишком большим усилием — нервы по-прежнему подводили её. Штатный психоаналитик, к которому она обратилась по инструкции, уверял Элис, что это нормально: она вместе со всеми остальными столкнулась со сложной ситуацией с неясным исходом. Действительно, агенты погибали, попадали в плен, сбегали, но никто ещё просто не терял память. Агент жив, он не предавал, он находится на базе, но что с ним делать — непонятно. Первые дни они все надеялись, Ника вспомнит, и проблема решится сама собой. Но прошло уже несколько недель, и ничего не изменилось. Поэтому Элис думала и посещала психоаналитика, чтобы Компания не пострадала от её дум. — Мне сказали, ты решила восстановить навык стрельбы, — она окликнула Нику, ещё не успевшую надеть наушники и безмятежно рассматривающую мишени. — Не то чтобы мне хотелось стрелять, но мне хотелось бы оправдать свое присутствие здесь для вас. Вы недовольны мной, Элис, — Ника повернулась и взглянула ей в глаза, ровно, спокойно, но Элис испытала какое-то странное, уже почти забытое за эти недели чувство. Ника всегда хотела оправдать свое присутствие, всегда боялась её недовольства. Не из опасения изгнания, отставки, нет. Это была благодарность, симпатия, какая-то особая связь. Иногда Элис не одобряла её, иногда позволяла удовлетворяться собственному самолюбию. У неё было полно учеников, самых разных, но никто никогда не смотрел на неё так — не слепым обожанием и фальшивой признательностью, а чем-то, что одновременно напоминало дочернее восхищение и женскую нежность. И на секунду она как будто увидела ту прежнюю Нику. — Ты совершенно не обязана это делать, Ника, — тем не менее Элис подобрала самые нейтральные слова. Сейчас ей тоже хотелось забыть тот взгляд. — Почему тогда вы не отпустите меня? — поинтересовалась Ника с детской непосредственностью. — А ты бы хотела? — спросила Элис в ответ, опуская детали, связанные с тем, что идти Нике было особо некуда и не к кому. — Я не знаю, — Ника пожала плечами и посмотрела на учебный пистолет на столе. Это равнодушие убивало Элис больше всего. Ника могла позволить ей всё и раньше, но она никогда не была тряпкой. И она никогда не была равнодушной. — А я тем более, — закрыла тему Элис. — Покажите мне, как вы стреляете, — вдруг попросила Ника и посмотрела на неё то ли с вызовом, то ли наоборот с уважением. Не «покажите мне, как стрелять», а «покажите мне, как вы стреляете». Это была не оговорка, это был ещё один отголосок прежней Ники, смелой и амбициозной. Элис почувствовала и поддалась — надела наушники, защитные очки, взяла в руки пистолет, привела его в готовность. Она всегда хорошо стреляла. Всегда. Один из лучших её талантов. Никто в Компании так и не переплюнул её, даже Ника. Она выбила все мишени. Снова, как и обычно. Каждой по выстрелу. Ни возраст, ни подсевшее с ним зрение не могли этого изменить. И Элис как будто бы стало легче. Как будто она выпустила часть накопившейся внутри ярости. — Попробуй тоже, — она постаралась, чтобы в голосе не звучала снисходительность, и передала Нике оружие и защиту. Ей не хотелось учить, хотелось понаблюдать. Элис подумалось, что Ника, конечно, что-то вспомнит, вряд ли отправит все пули мимо или как-то не так нажмет на спусковой крючок, да и это было не первое её занятие, но Ника просто перезарядила пистолет, встала, прицелилась... и точно так же вынесла все мишени. — Ты никогда не стреляла настолько идеально, — невольно поразилась Элис, вспоминая все аттестации подопечной и их редкие личные соревнования. — Я поддавалась, — Ника словно подумала о том же и ответила, вполне себе всё помня. Элис посмотрела на неё с недоумением и даже надеждой, но наткнулась на всё те же пустые глаза и спокойный взгляд. Тогда её взяла злость — злость на эту идиотскую амнезию и то, что она сама уже не так хороша, как прежде. Что хуже — если Ника соврала сейчас с неизвестной целью, или если она и правда поддавалась тогда, чтобы польстить ей. И кто из них большая дура... — Вы снова мной недовольны, — заметила Ника и убрала оружие в специальный ящик стола. Как будто они могли застрелить друг друга. — Я недовольна тем, что снова много думаю о тебе. Слишком много, — отрезала Элис и решительно направилась к двери. И с каких пор она так откровенна? Вся эта история явно повлияла на неё не лучшим образом. Элис убедилась в том ещё раз совсем скоро. Обычно, если у неё случались трудности со сном, она всегда пила снотворное, проверенное годами и опытом, а если она пила снотворное, ей ничего не снилось, в том и заключалась прелесть. И сегодня, устав за день, так и не подавив досаду, охватившую от фразы бывшего агента, готовясь к новому тяжелому дню, Элис выпила таблетку, легла в кровать и уснула, не ожидая никаких сновидений. Их и не было. Но было кое-что похуже. «Элис», — шептала ей Ника то в одно ухо, то в другое — смотря, на какое Элис поворачивалась, чтобы не слышать. «Элис», — тем самым голосом, который Элис слышала тогда в машине, в последнюю встречу, когда Ника ещё всё помнила. «Элис, Элис» — не переставая, всю ночь напролет. И откуда-то Элис знала, что это та самая, неизменившаяся Ника. Ей не настолько не хватало её, чтобы слушать без перерыва восемь часов подряд. Потом все резко оборвалось, и Элис успела вздохнуть — глубоко, ещё вдох, и пробуждение. И тогда Ника вдруг предстала у неё перед глазами — она улыбнулась, тепло, но уверенно, и взяла Элис за руку. Саму Элис охватила внутренняя борьба: то ли схватить в ответ, удержать, не отпускать больше, то ли оттолкнуть, оттолкнуть, как и прежде, потому что это какой-то бред, игра её больного воображения, бессмыслица. Она снова разозлилась... и проснулась. — Вы понимаете, что вы испытываете чувство вины? Поэтому вы злитесь, поэтому вас ранит равнодушие агента Вукич, поэтому ваши сны такие, — приписанный к их конторе психотерапевт только тяжело вздохнул, стоило Элис рассказать ему об очередных переживаниях. — Мне хотелось, чтобы вы сами дошли до этой мысли, но вы принципиально игнорируете возможные выводы из логических цепочек, выстраиваемых нами на сеансах. Более того, вы относитесь серьёзно только к тому, что говорят вам прямо и в лицо. Вероятно, это профдеформация вследствие высокого поста, который вы занимаете долгое время, и мне следовало бы об этом сообщить. Он добился своего, и директор Хантер вынырнула наконец из мира различных тактических и стратегических построений. — Я настолько надоела вам своими проблемами, доктор? — холодно поинтересовалась она, против воли оценивая, не превратилась ли правда в обычного солдафона, давным-давно одеревеневшего. — Нет, директор. Мне очень хочется вам помочь, но ваше чувство вины мешает вам работать, а прорабатывать его вы отказываетесь раз за разом, — он посмотрел на неё успокаивающе, но не пытаясь прикрыть все те опасения, с которыми она сама же пришла сюда. — С чего бы оно у меня взялось? Я ничего не сделала, чтобы навредить агенту, — в последний момент она удержалась, чтобы не сказать «Нике». Но ведь действительно — она не должна себя винить. Может быть, она не была лучшим начальником на свете, но не более того. Доктор на несколько секунд сложил руки перед собой и задумался, словно решая, стоит ли продолжать или задать ей домашнюю работу. — Директор Хантер, у вас когда-либо были отношения с агентом Вукич? — он спросил нейтрально, без какого-либо тона или полунамека, но Элис обомлела. Это был уже второй человек, допускавший подобный вариант, когда на самом деле... — Нет, никогда, — и она сказала правду. Никогда и ничего. Она выделяла Нику всегда, всегда держала ближе к себе, но... Никогда и ничего. Так всегда было, и так всегда будет. — Значит, причины кроются в том последнем задании, и никакой загадки нет. Подумайте над этим. Доктор встал, давая понять, что сеанс окончен. Они пожали друг другу руки и распрощались до следующей недели. Элис шла по коридорам базы, чеканя шаг. Черт. Черт. Черт. Не будет она ни о чем думать. Хватит. Директор вдруг остановилась на месте, увидев Питера, спешившего поделиться с ней новостями о том, как восстанавливаются навыки Ники. — Я отправлю её на задание, — сказала она самой себе, но Питер тоже услышал и переспросил, посчитав, что она обращается к нему. — Кого? — в его голосе сквозили недоумение и лёгкая тревога. — Нику. Если она не желает ничего вспоминать, я помогу ей вспомнить.