И душа — горе

Гора горевала о страшном грузе Клятвы, которую поздно клясть. Гора говорила, что стар тот узел Гордиев — долг и страсть © Записи других хранителей (из тех, что я нашла) под пятой половицей, если считать от двери. Се Лянь еще раз пересчитал половицы и приподнял нужную. Записи нашлись именно там, где и указала предыдущая хранительница. Деревянные таблички, свитки, даже шелк — они использовали все, что могли, пытаясь оставить после себя хоть что-то. Се Лянь не прикасался к записям раньше, но теперь, в ожидании Хуа Чэна (если он вернется) нужно было чем-то себя занять. И в этих записях могли быть интересные наблюдения. Почему Хуа Чэн может пересекать барьер? Об этом еще будет время подумать. Он достал несколько свитков и отдельных листов, полностью погрузившись в первую попавшуюся историю жизни и… смерти. Хранитель вспоминал, как прогуливался по ночным улочкам в компании друзей. Он перечислял их имена снова и снова, будто боялся забыть. А однажды мы попали в такую драку из-за красавицы… Он был совсем молод, не обремененный науками и тяжелой работой, не имевший жены. Все кипело в нем жаждой деятельности. Желанием сделать что-то полезное. Он вызвался сам, как только на горе погасло пламя. Кто-то пытался меня отговорить, но друзья похлопали по плечу и сказали, что и не ожидали иного. Ведь это так важно — совершить по-настоящему важное? Я готов… Им всем нужно было чем-то здесь заниматься, поэтому они писали. О том, что когда-то имело для них значение. Словно когда-то увиденный сон, который вот-вот развеется, поэтому они спешили все записать. Много времени, чтобы размышлять и вспоминать хорошее. Другая девушка ушла почти как сам Се Лянь, ночью, пока народ еще торжественно чествовал ее вызвавшуюся подругу. Она всегда грезила о подвиге, еще с самого нашего детства. «Вот увидишь, однажды я спасу множество людей», — говорила и сразу становилась значимой в своих глазах. Я не хочу отбирать у нее этот подвиг, но… У нее впереди еще целая жизнь и много поступков, которые не требуют полного самопожертвования. Если вы это читаете, не думайте, что я такая плохая подруга. Я не хочу спасать других, но хочу спасти ее. И этого было достаточно, чтобы подняться сюда. Не сомневаясь и не жалея. Добровольно. Се Лянь и не думал никого осуждать. Он здесь не для этого, да и кто вообще в праве судить чьи-то чувства? Девушка писала эмоционально, создавая ощущение, что она сидит сейчас напротив и рассказывает все это, пока на жаровне закипает чайник. Здесь очень много думается о смерти. А о чем тут еще думать? Кто будет это читать после меня, ты, наверное, решишь, что я глупая, а ведь я такая и есть. Просто девушка. Об этом говорить уже поздно, но я хотела жить. Смеяться с подругой, примерять платья, учить строки стихотворений, чтобы потом бахвалиться знаниями. Папа всегда говорил, что я его любимая дочь. А я так любила отца. Он привозил из поездок разные диковинные вещицы. Шкатулки, украшения, ткани. Маленькое зеркальце, которым я пускала по стенам солнечных зайчиков. А кошка думала, что это птичка, и пыталась охотиться. И я смеялась, так громко смеялась над глупой кошкой. А сейчас сижу и думаю — я ведь и есть эта кошка. Когда постепенно умираешь, очень много времени, чтобы подумать о смерти. Разве нет? Зачем, я вас спрашиваю, будущие преемники, даже если вы и ответите, я не услышу вас. Это оказалось болезненно. Видеть перед собой обнаженные чувства людей, зная, что они погибли. И этой девушки, писавшей на дорогом шелке, уже давно нет в живых. Ее, такой мечтательной, больше нет. Среди вещей Се Лянь нашел зеркальце и решил, что оно принадлежало ей. Меня тревожат странные сны, так и должно быть? Или я схожу с ума от одиночества. Я видела, как мы вдвоём, словно вернувшись в прежние времена, прогуливаемся по саду и слушаем пение птиц. Так хорошо тогда было. Наш любимый ручей, наше место… А потом она сказала, что забыла меня. И все тоже забыли. Порыв ветра чуть не вышиб дверь, и Се Лянь от неожиданности выронил шелковую ткань. Та взмыла в воздух, покружила над потолком и устремилась к маленькому окошку. Се Лянь еле успел подхватить записи за уголок и принялся ловить все оставшиеся листы, которые безнадежно перепутались. «Откуда вдруг налетела буря?» За все время, что он прожил здесь, погода никогда не менялась резко. Казалось, на горе даже ветерка не пролетало, иногда накрапывал мелкий дождик, но все создавало ощущение замершего времени. Точнее, безвременья. И вдруг эта буря. Се Лянь сгреб все, что смог спасти обратно за половицу и на всякий случай подпер ее, передвинув на это место жаровню. Ветер не смолкал, завывая у крыши нечеловеческим и даже не звериным воем. Огонь! Нужно было проверить пламя, оно не должно угаснуть. Поколебавшись мгновение, он взял с собой меч, до этого стоящий в углу, никому не нужный. Если он кого-то встретит на пути, то сможет защититься. — Никого здесь нет. Хуа Чэн ушел, и у него нет причин возвращаться. Вряд ли буря его рук дело, здесь что-то другое. Но привычный вес меча в руке придавал Се Ляню уверенности. Дождь хлестал его как плеть. «Ничего, зато огород с утра поливать не придется», — подумал Се Лянь и упрямо продолжил продвигаться вперед. Он миновал каменную стелу, чуть передохнул, подержавшись за нее, и добрался до очищающего огня. Вряд ли пламени будет страшен обычный дождь (обычный ли?), но это был долг Се Ляня — проверять, что огонь в порядке, что его народ все еще в безопасности. Языки пламени танцевали странный отрывочный танец, то взмывая вверх, то чуть ли не угасая. Набрав в легкие побольше воздуха, Се Лянь подался вперед и рухнул на колени у костра, опуская в него ладонь. Вспышка боли заставила перед глазами все потемнеть, даже хлесткие капли на миг перестали ощущаться на коже. «Это того стоит!» — упрямо повторял про себя Се Лянь, — «Стоит!» Он дождался момента, когда белое пламя приняло свой привычный вид — оно насытилось и теперь будто довольно отдыхало. Се Лянь же отдышаться никак не мог, он сидел на коленях, пока с промокших насквозь одежд стекала вода, а ветер вгрызался в тело до костей. «Нужно возвращаться», — подумал он как-то отстраненно и начал медленно подниматься. Лишь бы не снесло бурей. Сил сопротивляться почти не осталось, но Се Лянь выжимал из себя еще и еще. Он всегда был сильным, и сейчас отступать не намеревался. Ветер трепал его, словно молодой побег. Мотал из стороны в сторону, надеясь сломать окончательно. Се Лянь лишь гнулся подобно растущему у воды тростнику. И погода, почуяв, что он все равно не остановится, будто вздохнула разочарованно и начала униматься. Ливень превратился в моросящий дождик, холодный воздух все еще проникал под мокрые одежды, оставляя все меньше и меньше тепла телу, но как-то уже неохотно и лениво. В какой-то момент меч выпал из руки. Еще немного. Осталось совсем немного. Се Лянь добрался до хижины… До того, что должно было быть хижиной. Стены уцелели, но крышу унесло бурей, уничтожило и казавшуюся надежной дверь. — Ничего, — голова кружилась так, что перед глазами оказался уже и один порог, а почему-то два. — Сейчас я немного отдохну и… Обязательно встанет и починит крышу. И дверь. И нужно посмотреть, что из вещей уцелело, и… Больше подумать Се Лянь не успел, провалившись в густую тревожную темноту. Он шел по смутно знакомому рынку под звон музыки ветра. Трубочки стучали друг о друга, приветствуя его нежной мелодией. Смех, доносящийся от прилавков, вторил им. Только вот людей, которые могли бы смеяться, Се Лянь не видел. Лишь расплывчатые тени. — Извините, — почему-то прошептал он, чувствуя непонятную неловкость за вторжение. Его здесь не ждали. Но иного выхода не было, и Се Лянь шел вперед, силясь прочитать надписи на фонарях, но иероглифы расплывались перед его глазами. Он пересек рынок и вышел на улицу к открытым воротом большого поместья. Деваться больше некуда, только туда, в сад. Под ногами скрипели полусгнившие доски мостков, а снизу доносилось журчание ручья. И счастливый смех вдали. Они сидели совсем рядом, взявшись за руки о чем-то шептались. Первая девушка увлеченно рассказывала, вторая, будто смущаясь, закрывала рукавом рот, но наклонялась все ближе и ближе. Внезапно другая девушка повернулась и встретилась взглядом с Се Лянем. Она вскрикнула, поднялась на ноги, вырвав ладонь из руки подруги, и смотрела на него недовольно и… тревожно. — Тебя не должно здесь быть! Нет, не должно! Он действительно ощущал себя незваным гостем, чуть ли не вором, укравшим чьи-то счастливые воспоминания. Девушка открыла рот, но больше ничего не сказала, лишь бросилась к нему и заключила в крепкие объятия. Се Лянь проснулся, чувствуя, как нос ласкают ароматы готовящейся еды. И только в этот миг осознал, как голоден. Тревога от странного сна испарилась, как прошла и грянувшая внезапно буря. — Гэгэ очнулся! — Се Лянь только сейчас понял, что лежит не там, где упал обессиленный. Его заботливо перенесли на кровать и укрыли одеялом, не той лоскутной тряпкой (иначе это было уже не назвать), а настоящим теплым шерстяным одеялом. — Сань Лан? — Этот голос успел отложиться в памяти, и Се Лянь не перепутал бы его ни с чьим другим. Действительно, Хуа Чэн стоял у жаровни и что-то помешивал в котелке (вот откуда этот потрясающий аромат!) Но… почему он вернулся? Тот как будто уловил обрывок мысли и улыбнулся: — Разве я бы бросил гэгэ? Хуа Чэн принес не только одеяло. Он раздобыл несколько пирогов, целый мешок разнообразных овощей, спелые локвы и несколько кувшинов вина. От вина Се Лянь отказался. Ни к чему дурманить голову там, где и так нет ясности рассудка. Он смотрел на Хуа Чэна, с удивлением понимая, что рад его видеть. И эту светлую, пусть с некой хитринкой, улыбку. Тот протянул ему горячую миску. — Лучше не есть здешнюю пищу. — Мне уже лучше, — Се Лянь и правда ощущал прилив сил, которого не было уже давно. К нему вернулся вкус, который притупился здесь, Се Лянь подозревал, что это от его дрянной готовки. Но еда, принесенная снаружи, действительно была более насыщенной. И утоляла голод, тогда как то, что он ел до этого, не приносило чувства насыщения. — Замечательно! — похвалил он искренне, и Хуа Чэн так и расцвел, даже единственный глаз, не скрытый под повязкой, счастливо заблестел. Оглядевшись по сторонам, Се Лянь с облегчением увидел меч. Как хорошо, что не пропал. — Я буду приносить все, что понадобится. Чего хотелось бы гэгэ? — Мне ничего не нужно, — начал Се Лянь, но передумал и продолжил. — Бумагу и тушь. То, что осталось здесь, почти закончилось, а Се Ляню хотелось вести записи подобно остальным хранителям. Хуа Чэн кивнул, и Се Лянь знал, что он уйдет и вернется снова. Это была новая возможность, еще бы знать, как ее использовать с умом. Ему запретили работать и оставили беречь силы, пока сам Хуа Чэн старательно убирался в хижине, ставил новую дверь и чинил крышу (чинить, впрочем, там было нечего, поэтому он просто делал ее заново). Се Лянь разложил записи для сортировки. Что-то удалось сохранить, но многое бесследно исчезло или было уничтожено стихией. Листы порвались, растеклась тушь. Самое паршивое, что они так и не могли меня понять. Ни сестра, ни побратим, а ведь именно они были для меня самыми важными людьми. Сохранить оставшееся было важно. Эта буря была очень подозрительна, не устроили же ее специально? Кто? Тот, кто напал на Хуа Чэна на границе? — Этого не делал никто из известных демонов, — Хуа Чэн начал так, будто они вернулись к прерванному разговору. — Мне бы врать не стали. Се Лянь решил уточнить: — Это может быть неизвестный демон? — Может, но очень маловероятно. Ему нужно было скрывать много, а демоны, — он щелкнул пальцами и присел рядом, отложив метлу. — Очень любят похвастаться своими достижениями. Не принято скрывать силу, иначе тебя самого разорвут на части. Если только его давно уничтожили, но... Мог ли принесенный им мор сохраняться так долго? Значит, тупик? — Мы будем искать. Гэгэ, за многие годы, проведенные в обоих мирах, я понял одну вещь — ничего не бывает просто так. — И на все есть своя цена, — продолжил Се Лянь. Но Хуа Чэн прав. Ответ наверняка лежит на поверхности, просто нужно сопоставить. Так загадки, настолько очевидные, что только и удивляться остается, насколько все было легко. — Позволь кое-что тебе показать. Они спустились чуть ниже, как будто собирались за водой к ручью, но Хуа Чэн свернул в сторону и потом наклонился, давая Се Ляню разглядеть распустившийся белый цветок. Он казался совсем чужим посреди однотонной жалкой травы. — Смотри, — Хуа Чэн двумя пальцами осторожно надломил стебель. Се Лянь дотронулся до мясистого лепестка, почти ощущал легкий аромат… И тут на глазах цветок поблек и через некоторое время осыпался серой пылью. — Что? Хуа Чэн отряхнул пальцы и покачал головой: — Он был уже мертв. Есть ли здесь хоть что-то настоящее? — Гэгэ, не стоит есть ничего из сада. Овощи такие же. Здесь все мертво. И сама гора мертвая. Сколько нужно времени, чтобы отравить то живое, что попадает сюда? Он ведь тоже заметил, Ни щебечущих птиц, ни насекомых, которые могли бы опылять растения. Се Лянь подумал бы, что спит, если бы уже не видел снов почти каждую ночь. Снов, что не давали никакого облегчения и отдыха. Я не очень хороший человек. Здесь-то уже нет смысла говорить, но хочется признаться. Это я украл драгоценности новой наложницы отца. Она меня раздражала. А потом я проиграл их в кости. Она, кстати, если не знала, то догадывалась об этом. Сестра меня покрыла, даже когда эта… ее ударила. Если все думают, что ты мертвый, становишься ли таким на самом деле? Но я жив. Я все еще жив. Пока ты молод, красив и отважен — тебе многое будет прощаться. Эти записи было трудно читать. Мужчина, оставивший их, явно не утруждал себя занятиями каллиграфией, вникнуть в смысл написанного было трудно, но Се Лянь свиток за свитком углублялся в эту историю. Казалось бы, разве должны быть интересны чужие прошедшие жизни? Но что-то внутри подсказывало, что это имеет намного больше смысла, чем кажется. На свои похороны никогда не опоздаешь. Хуа Чэн действительно принес и бумагу и тушь. Се Лянь, задумавшись, взял кисть. О себе писать не хотелось. Ему было с кем поговорить, поэтому нужно было просто упорядочить полученные сведения. Хранители приходили сюда добровольно. Многие из них вели записи. Гора — не то, чем кажется. На ней нет ничего живого. Все известные хранители видели тревожные сны (?) Он задумался и под внимательным взглядом Хуа Чэна вывел: Откуда пошло поветрие? Чье имя на самом верху каменной стелы? — У гэгэ великолепный почерк. — У меня были прекрасные учителя. — Тогда, быть может, гэгэ согласится дать несколько уроков? Возможно, это был повод его отвлечь, но от бесконечных попыток хоть что-то понять в устройстве горы и пламени, начинала болеть голова, и Се Лянь поддался на уловку. Позволил себе хотя бы какое-то время не думать о смерти. Хуа Чэн одним своим присутствием будто отгонял то смертоносное, что таилось внутри этого места. «Или мне нужно просто выйти навстречу этому неизвестному», — мелькнула мысль, но Се Лянь не стал развивать ее, полностью поглощенный ведением кисточки в руке Хуа Чэна по листу бумаги. — Начнем с самого простого… В этот раз слабость накрыла сильнее обычного. Се Лянь даже не смог подняться с колен, когда перед глазами потемнело. Он пошатнулся и наклонился так близко к пламени, что немного опалило лицо. «Интересно, если я упаду в костер весь, то как долго буду гореть», — отстраненно подумал Се Лянь, но проверить предположение не успел — его подхватили крепкие руки. — Гэгэ нужно быть осторожнее, — мягко пожурил Хуа Чэн и аккуратно поставил его на ноги. Се Лянь поспешил создать беспечный вид. Ничего страшного действительно не случилось. — Я в порядке. Хуа Чэн с беспокойством оглядел ладонь Се Ляня, на которой расцветал ожог. Так было первое время после подкормки пламени — боль проходила, но след оставался на ладони. — Это пройдет. Только вот силы не восстановятся, но Се Лянь был к этому готов. Он хотел сказать что-то еще ободряющее, но Хуа Чэн на него уже не смотрел. Он смотрел на белое пламя. Не моргая, напоминая застывшую скульптуру. Странно, Се Лянь не видел раньше, чтобы Хуа Чэн проявлял к огню хоть какой интерес, даже когда услышал историю о поветрии ликов и хранителях впервые. Он пошевелился, только когда Се Лянь, затаив дыхание, дотронулся до его руки. — Я будто помню этот огонь. Так странно. Все на поверхности, но ускользает. Он держался за сережку, прислушиваясь к чему-то. Что нашептывали голоса? Се Ляню казалось, что когда они вдвоем, что бы ни витало здесь, на горе, оно отступает, затаивается до поры. — Она жжется, — пояснил Хуа Чэн. — Чем ближе подходишь, тем сильнее жжется. Се Лянь потянулся было к ней, но рука застыла у лица Хуа Чэна. Неловко вышло. — А в хижине? — чтобы хоть как-то исправить возникшую неловкость, спросил Се Лянь. — Чуть меньше, гэгэ не должен переживать, это почти не больно. Се Лянь снова наклонился к пламени, и сердце пропустило удар. Показалось, или стало гореть чуть слабее? Он наклонился над огнем и привычным движением опустил ладонь в пламя. Его пожирали как самое желанное лакомство на свете. Перед глазами заплясали светящиеся точки, и он со стоном попытался подняться. Твердая рука Хуа Чэна послужила опорой. — Сань Лан? Тот теперь смотрел на пламя с необъяснимой ненавистью, хотя это не его жизнь пожирали день за днем. — Меня звало это место. Теперь вспоминаю, сережка начала жечь, мне необходимо было выяснить причину, я шагнул через ручей, — он спешил, боясь упустить из рук единственную ниточку воспоминаний. — Неожиданный удар, до сих пор не понимаю, как пропустил его. А потом… Я открыл глаза и увидел гэгэ. Самое прекрасное лицо во всех существующих мирах. Кровь хлынула к щекам, Се Лянь сразу ощутил это. Он уже начал бормотать что-то о «не нужно так говорить», но Хуа Чем прижал палец к его губам, вынуждая замолчать. И, чего лукавить, Се Ляню были приятны эти слова. Самое сложное на свете — дать определение собственным чувствам. Они могли бы стоять так вечно, на этой горе само время теряло смысл, произвольно замирая и ускоряясь. Хотелось вцепиться в руку и не отпускать никогда. Врасти друг в друга и раствориться. Но Се Лянь заставил себя сделать шаг назад. Ерунда, не об этом стоит думать сейчас. Он не может позволить себе забыться. На этой горе вообще все было не так, как слышал Се Лянь от наставников, родителей и взволнованных горожан. Все то, что передавалось шепотом многие годы от клана к клану, семьи к семье. Знатный ты человек или нет — поветрие ликов не щадит никого. Поэтому нужно узнать больше. — Я хочу прекратить это. Чтобы никому больше не пришлось умирать, — Се Лянь перевел взгляд на пламя. Ровное, белое, ослепительное и страшное. Но пока оно горит, люди в безопасности. — Они все равно будут умирать. От войн, голода, других болезней. — Но не от этой. Я был бы счастлив знать, что все закончится на мне, и новый хранитель не поднимется на гору, чтобы день за днем питать огонь своей угасающей жизнью. — Но, гэгэ, почему именно твоя? Почему никто другой? — Именно потому что так думали остальные, не осталось никого, кроме меня, — он замялся, но все же продолжил. — А я… буду тлеть еще долго. Все в этой жизни начинается с тебя самого. Стоит ли смотреть на других и сравнивать, кто хуже, чувствуя облегчение. Ведь всегда найдется тот, кто злее, лживее, завистливее, ревнивее. Или вместо этого попытаться стать пусть немного, но лучше? — Ведь есть те, кто стоит всех остальных. — Таких не существует. Се Лянь отвернулся от костра и направился к хижине. Гора отозвалась привычной тишиной, поэтому он и услышал почти неразличимое: — Гэгэ ошибается. Их было трое в комнате. Двое мужчин, только-только перешагнувших порог юности, и молодая женщина. Она разливала чай, пока мужчины спорили. — И повеселитесь как следует, меня провожая, я устал от ваших кислых лиц. Они не видели Се Ляня и, кажется, не чувствовали его присутствия, но он все равно боялся вздохнуть лишний раз, вдруг выйдет слишком громко? — Нашлись бы и кроме тебя герои. Женщина разлила чай всем троим, села рядом с одним из мужчин и ласково поправила ему рукав, пытаясь успокоить. — Муж мой… К чему теперь ссориться? Казалось, это помогло, но второй не хотел отступать. Он снисходительно хмыкнул: — Ха! Да кто кроме меня еще сможет… Его фразу оборвал грохот. Собеседник ударил кулаком по столику, что вздрогнули пиалы и чайник, а свою пиалу он вовсе швырнул подальше. Она не разбилась, но чай пролился на пол небольшой светлой лужицей. — Как же раздражает твоя пустая бравада! Тот, кто, по всей видимости, вызвался быть новым хранителем (в чей же еще сон мог попасть Се Лянь?), подскочил, но не успел удержать друга. Тот убежал, сжимая от обиды кулаки и кусая губы. Женщина подобрала пиалу и поставила на столик. И все так же невозмутимо снова налила туда чай. — Знаешь, мой муж в чем-то прав. В ответ донеслось недовольное: — И ты тоже, сестрица. — Тебе ведь всегда это было необходимо? Кому-то доказывать, что ты самый смелый, самый привлекательный, самый сильный? Собирать вокруг себя восторженную толпу. Не друзей — подпевал. — Может, потому что так я хоть кому-то нужен, сестра? Думаешь, отец хоть раз мной гордился? Ха, ему новая наложница родит еще детей! А я… вечный нелюбимый сын. Тебе тоже всегда было все равно. Взяла и вышла замуж за единственного человека, который дружил со мной потому что это просто я. Девушка поморщилась и покачала головой. Слова задели ее, но она не стала, подобно супругу, показывать своего возмущения. Она говорила ровно, но именно это и выдавало в ней напряженность. — А вот это ложь. Я всегда тебя любила. Они замолчали, не зная больше, что сказать друг другу. Се Лянь отступил ближе к двери. Сестра, побратим… Он читал уже о них, в тех самых торопливых и трудно различимых записях. Тот самый хранитель. Любимец для чужих и нелюбимый сын в собственной семье. Было неловко подслушивать настолько личный разговор, но Се Лянь не выбирал, в какой сон его отправят этой ночью. — Так ты пойдешь на праздник? Девушка перевела взгляд на открытое окно, откуда доносились крики и музыка. — Поспеши, еще успеешь на свои похороны. Хранитель бросился к выходу, но не вписался в дверной проем и задел широким плечом Се Ляня. Удар прошел сквозь него, неосязаемо, как тень, но тот остановился, вскинул голову и вполне осмысленно посмотрел: — О, это вы… И сон расплылся душным туманом. Наутро Се Лянь достал лист, на котором делал заметки и вывел: Они еще здесь.