Дикая энергия

Жёлтый глаз Медузы злорадно, кутаясь в протуберанцы, созерцал очередной спектакль. Что есть звезда, что — Медуза? Что — кракен? Всё одно, цепкое, прожорливое, жадное до чужой боли чудовище, горькое солнце-полынь в холодном полотне космоса, ожесточившееся против дышащей в загривок межгалактической пустоты. Подобная бахроме на клетках кишечника, колыхалась на сладком ветерке густая трава Третьей Планеты, дурманяще пахла цветами. Парила над разрушенным пиратским гнездом птица Крок и несколько орлов поменьше, словно уже чуяли падаль. Природа стремительно захватывала то, что у неё отняли, прорастала, грызла, растапливала… А в разделенном лунами небе, незамеченная и никем не сдерживаемая, голодная звезда Медуза пожирала своего верного и последнего соратника. Тройной, нет, многоголосый крик лазером разрезал каменные мешки старой базы. Кричал нечеловеческим, нестройным хором пират, катаясь по полу, как будто его облили бензином и подожгли, или пытали, или, или… Он даже не напоминал больше насекомое, все пластины ходили ходуном, плавились и сворачивались, принимая то один, то другой облик в попытке уйти от невероятной боли. Зрелище было воистину жуткое: то появлялась скрюченная в спазме бледная рука, то вдруг центр клубка выбрасывал отвратительное, похожее на язык щупальце, мелькала оскаленная акулья пасть, то всё снова пропадало в блестящей, как грампластинка, изломанной каше. Кричал пират. Кричала дико, почти на ультразвуке рыжая девчушка, сотрясаясь всем телом и пятясь, пока не уткнулась спиной в грудь Рила. Орал благим матом сам Рил, срывая голос и больше не задумываясь о пытках и пиратах, потому что такую волну фона не выдержал бы никто, даже человек, даже глог, не говоря уже об эмпатах. Спасала та часть сознания, которую он сумел отграничить лучше всего, хвалёная стойкость целителя, жёсткое ядро. Позволив телу орать, сколько ему угодно, он сконцентрировался на ярком огоньке энергии, сложил лодочкой умозрительные ладони, коснулся визжащей в истерике девочки. Спасти, помочь, хоть как-то помочь… Как ни ужасно было для фиксианского ребёнка пребывание на пиратской базе, но сейчас Рил был как никогда благодарен за такой подарок судьбы. С отчаянным криком в темноту пещеры вырывалось не отвращение к пирату, не утробный страх перед его жестокостью — нет, это был ужас сострадания, ужас за корчащееся в муках существо. Рил, как мог, собирал белый свет милосердия, вил кокон вокруг себя и бедного ребёнка из её собственной энергии — и вот первая волна черноты наконец ударилась о невидимую стену, не достигнув измученных душ. Девочка вздохнула и схватилась за горло, огромными глазами наблюдая за извивающимся крокрысцем, но визжать перестала.  — Эй, — тихонько позвал Рил и закашлялся, настолько он успел сорвать себе связки за эти… пару минут? Десять, пятнадцать, полчаса? — Эй, малышка, ты как? Девочка резко развернулась, уткнулась лицом ему в грудь и прижалась, жалобно скрежеща.  — Тебе очень больно, — прошептал Рил, — мне тоже. Помоги мне, Ия, отвяжи меня, пожалуйста.  — Керрыс, — пробормотала девочка и сжала фиксианца так, что казалось — рёбра скрипнули.  — Ты меня спасла, сними меня с цепей, — настойчиво напомнил он, про себя судорожно перебирая: что, собственно, вообще стряслось? Это она, девочка, сотворила такое с пиратом? Что она, кто она, и что она может сделать с ним самим? Чушь, Рил! Ты видел её фон, чистейший хрусталь… Она испугана, ей больно, и всё равно она даже не думает о себе! Малышка, всхлипнув ещё пару раз, вдруг разжала руки и резко вскинула одну вверх. Рил в ужасе отшатнулся: из-под веснушчатой кожи с механическим звуком вышла тонкая, как серп, красновато-блестящая клешня.  — Тсс, — деловито шикнула девочка и потянула его за ошейник, протиснула пальцы между ободком и кожей фиксианца. Опасная клешня даже не коснулась его шеи, перекусила ошейник и принялась за остальные путы. Плечи девочки нервно подрагивали, и неудивительно: Рил вообще не понимал, как ребёнок без подготовки может абстрагироваться от такого количества чужой боли, в коконе и вне его. Он и сам с трудом выдерживал эту новую, невольную пытку чужой агонией, так что освободившееся из цепей тело сразу рухнуло бы — но девочка с удивительной силой вцепилась в порванный комбинезон, поймала, не позволила встретиться головой с твёрдым бетонным полом. Снова раздалось жужжание, тонкое и горестное, как плач, и в груди девочки уже явственно запульсировала белая точка. Фиксианка с клешнями? Крокрысска с эмпатией? Бредовый сон, галлюцинация, сумасшедший симулятор в отделе тренинга, который они должны пройти вместе… Нет, это реальность. Рил протянул относительно целую руку и провёл пальцами по гребню на согнутой спине девочки: жужжание отдалось в подушечках острой вибрацией, заставило отдёрнуться, сжаться.  — Тсс, Ия, мы справимся, — пробормотал он и сел уже сам, поджав под себя все три ноги в магнитных ботинках.  — Керрыыыыс, — завыла девочка и рухнула ему на колени, запрокинув голову и оскалившись, как зверёныш. Из зелёных глаз ручьями катились слёзы. — А гда Крыс, а гда, а кес, а син-те-тик дура-а-а, ар-ткт, ахрд! Рил наклонился, серьёзно и вопросительно заглянул ей в лицо.  — Крыс, — всхлипнула она и ткнула пальцем туда, где, словно отгороженный от них плотным стеклом, жутким змееподобным существом извивался крокрысец. — Корда Крыс! Сколько они просидели на холодном полу, сжавшись в комок, как обезьяны во время тропической бури — Рил не взялся бы сказать точно. Коммуникатор не то остался где-то, не то был сорван пиратом, на девочке тоже не было никакой электроники, а чувство времени в каменном мешке отсутствовало, как класс. Он сидел и тихонько покачивался от тупых волн боли, не в силах ни встать, ни уйти, оставив девочку один на один с бьющимся в агонии и почему-то дорогим ей чудовищем. Он даже не смог бы оставить само чудовище: живое, относительно разумное существо, испытывая адскую боль, будет благодарно за любую поддержку, за любого, кто примет хоть частицу этих страданий. Поэтому он сидел, как живой фильтр, по ощущению — несколько долгих дней, и вместе с ним так же сидела и раскачивалась, тоненько жужжа, рыжая девочка. Рил даже не мог бы сказать, в какой именно момент в его обьятиях вместо фиксианского ребёнка оказалось длинное, покрытое красным хитином существо, обхватившее его шестью дополнительными лапками и длинным, обутым в самодельные ножны хвостом, но после всего пережитого это уже не могло вывести его из равновесия. Тело — физическое выражение, и если чистая ия фиксианки оказалась в теле метаморфа — что же! Она оказалась в нужное время и в нужном месте, а значит, так хотела вселенная. Как раз когда Рил окончательно потерял чувство времени, перестал думать и ощущать, когда закончились в голове последние формулы и стихи, крокрысец в последний раз дёрнулся и затих. На грязном полу базы кучкой лежало худое, изломанное существо, куда мельче самого фиксианца — не выше полутора метров в холке. А казался таким огромным и страшным… Девочка оттолкнула Рила, шатаясь, подошла к крокрысцу и обхватила его, принялась баюкать, как ребёнка. Из глаз её с новой силой полились слёзы, капая на пыльный панцирь.