Какаши Хатаке и Сакура Харуно

      Саске бессовестно красив: ровная мраморно-бледная кожа, тонкие аристократические черты лица, глубокая чернота глаз. Он кривит в презрении тонкие губы и смотрит на Сакуру высокомерно и безразлично. Впрочем, как и всегда. Даже когда она любила Саске, взгляд его не теплел. Все признания и все жертвы были бесполезны, не важны ему и не нужны.       Все это время её до холодного нервного озноба пугало будущее признание. А оказалось, ему по-прежнему всё равно. Любит ли она его или оставила это чувство в прошлом — Саске глубоко безразлично. Поначалу Сакура даже обиделась, а потом поняла, как на самом деле ей повезло. Такое тяжелое, вырванное из себя вместе с частичкой сердца откровение — объяснение с Саске — благодаря его презрению и безразличию, далось легко. Он дернул плечом, посмотрел на неё снисходительно и бросил сквозь зубы:       — Неудивительно.       И Сакура вдруг взорвалась.       — Неудивительно, Саске-кун? Неудивительно? Ты как был капризным и зацикленным на себе, таким и остался. Ребёнок, испытывающий любовь и жалость только к себе. — Из честолюбивого режущего чувства мести она добавила: — Надеюсь, однажды ты поймешь, что Наруто превзошел тебя во всем. Да, да, не удивляйся. Наруто заботится обо всех вокруг, любит и прощает, а это в сто раз тяжелее, чем ненавидеть. Он не просто умеет прощать, он заражает других своим прощением. И, знаешь, мне стыдно перед ним, потому что, я думаю, нам стоило ценить его гораздо больше.       — Ты спишь с Узумаки? — идеальные губы Саске в который раз скривились.       — А хоть бы и с ним. Для тебя есть разница?       — Никакой.       Стоило отдать должное его бесконечному холоду. И Сакура, глядя на него, вдруг расхохоталась, отчего на безмятежном лице Саске на секунду отразилось изумление.       — Не важно, Саске-кун, совсем не имеет значения, Наруто это, Какаши-сенсей или кто-то другой. Важно, что тебе плевать. Знаешь, такое облегчение! Спасибо тебе, правда, спасибо, Саске-кун. Я думала, я виновата, мне будет стыдно, но нет. Об-лег-че-ни-е. Надеюсь, тебе тоже гораздо проще сейчас, когда ты знаешь, что обуза, навязчивая прилипчивая Сакура больше не ждёт тебя. Не любит и не ждёт. — Сакура счастливо заулыбалась. Подошла, ласково и снисходительно заглядывая в его глаза.       Не понимая, чего ожидать, Саске замер, подпустив её ближе. И Сакура воспользовалась его замешательством, быстро прижалась, обняла задеревеневшие плечи, погладила Саске по спине.       — Надеюсь, и ты будешь счастлив, Саске-кун.       Очнувшись, Саске стряхнул её с себя, повёл плечами, разгладил и без того идеальную белоснежную рубашку.       — Ты что, жалеешь меня, Сакура? — ядовитый сарказм, пропитавший каждое слово, Сакуру не задел.       — Может, когда-то ты поймешь, — загадочно проговорила Сакура. — Прощай, Саске-кун.       — Не тешь себя иллюзиями, Сакура, мы попрощались давным-давно.       — Ты — да, Саске-кун. Я же попрощалась только сейчас.       Сакура хотела уйти первой, но разве мог Саске позволить ей это? Черты его лица заострились, непроглядная темнота глаз раскрасилась алым, и он исчез. Сакура осталась одна. Впервые после встречи с Саске осталась не расстроенной и не раздавленной, без гадливого чувства никчемности.       Она сидела в постели, подмяв прямой спиной подушку, и всё говорила и говорила. Какаши не останавливал. Чуть улыбался и молча слушал её бесконечную болтовню о том, какое это счастье — наконец освободиться, сбросить с плеч разом груз вины и ответственность, которую сама же на себя и взвалила. Какаши не задевало то, что она весь вечер говорит о Саске, скорее, он впитывал её безмятежное чувство облегчения и спокойствия. Радовался тайком, что Сакура без сожаления попрощалась с Саске, оставляя его в прошлом со всем тем, что он когда-то будил в душе.       — Я болтаю без остановки, прости, пожалуйста.       — Мне нравится.       — Нравится слушать о Саске?       — Нравится твое счастье.       Сакура, улыбаясь, сползла ниже, прильнула и распласталась на груди Какаши. Вздыхающую и мелко подрагивающую, Какаши обнял её сильнее, поцеловал в макушку. Сакура встрепенулась, ткнулась мокрыми прохладными губами в шею.       — А ты?       — Я?       — Счастлив?       Промолчав, Какаши погладил её по щеке, обвел большим пальцем раскрытые губы.       — Это так заметно?       — Скажи.       — Счастлив.       Тяжелые горячие руки давили на плечи и спину. Каждой вдруг растянувшейся в несущественное временное определение минутой Сакура наслаждалась. Грубоватые чужие пальцы, соприкасаясь с кожей, вызывали трепет. Глаза она прикрыла, под веками вспыхивали редкими искрами, смешиваясь цветами, пепельные волосы, темный провал дрогнувших губ, бледные пятна чужой голой кожи.       Это было медленно до мучительного. Размеренное и тягучее каждое движение, чтоб до положения почти не в ней, а потом так же неспешно туда, глубоко до предела. Это поурочное, зацикленное, сладко выматывающее повторение. Сакура прикусывает губы, ёрзает затылком по постели и стонет тихо и протяжно. Но не хочет ни ускоряться, ни заканчивать это. Сосредотачиваясь в вяжущем и дурно-пьяном, Сакура прижимается губами, замирает и пропадает в каком-то горячечном затмении.       Холод по голой коже будит её только под утро. Как и когда она уснула, Сакура совершенно не помнит, ворочается осторожно и тут же чувствует, как поперек талии её обхватывает рука, прижимает. Сакура благодарно жмурится и трётся щекой о его предплечье. Даже не в состоянии представить, что такое когда-либо было бы возможно с Саске.