A Happy Medium

Некоторое время спустя «Если я собираюсь продолжать в том же духе, — думает Клаус, осматривая причёску в зеркале в ванной, — возможно, придётся раскошелиться на шарф». Свет тусклый, но он находит минутку, чтобы рассмотреть своё отражение. На нем то же самое длинное чёрное пальто из шестидесятых, хотя он чертовски скучает по своему пушистому из первого таймлайна (чёрт возьми, это был кутюр), в сочетании с вязаной водолазкой и черными скинни-джинсами. Он никогда в жизни не выглядел так сдержанно. Какая жалость, ведь он так любил блестяшки и демонстрировать немного кожи, но фу. Он лучше многих знает, как холодно бывает на улицах ночью, и, знаете ли, возможно, Бен что-то понимал в практичности своих нарядов. Однако сетчатые кроп-топы он защищает. Это образ, ради которого он готов страдать. Клаус почти готов к выходу; его первая «встреча» на сегодня ждёт снаружи, и ему просто нужно поправить макияж, прежде чем уйти. Он же не может допустить, чтобы призрачные гости остались разочарованными, верно? После Марии он начал привлекать больше, э-э, духовного внимания. Конечно, он восстанавливает свою обычную призрачную свиту: они типичные, громкие и отвратительные духи, требующие кровавой мести и насильственного возмездия над людьми, которые мертвы так же давно, как и они сами. Им потребовалось несколько дней, чтобы зарегистрировать его как одинокий сверхъестественный маяк, но везение Клауса не могло длиться вечно. Он действительно мог бы обойтись без этой головной боли, да и гости на ужин из них паршивые. Но теперь время от времени появляется кто-то другой. Они могут начинать, как и остальные, бормоча, плача или просто отсутствуя — но с небольшим вниманием, крошечной толикой... чего-то, — и его желудок скручивает. Что-то проясняется за их глазами, и это словно... словно... Ну, насколько Клаус может судить, он может вести полуприличную беседу. Он соврёт, если скажет, что видит в этом какую-то логику или причину. Он мог пройти мимо места сотню раз, не встретив ничего, кроме обычного воющего призрака, и он давно научился просто дефилировать дальше. Но если он пройдёт мимо снова в другом настроении, в другом наряде или в другое время суток, он может обзавестись совершенно новым спутником. Это может быть что угодно: одежда, которую они носят, слова, которые они бормочут, или место, где они стоят. Клаус узнает искру, и на какое-то время он перестаёт идти в одиночестве. Он спрашивает, говоря твёрдо, перекрикивая собирающийся вокруг него гам: «Эй, как тебя зовут?» или «Привет, меня зовут Клаус, какая у тебя травма?», а однажды даже «Милая, где ты достала эти ботинки?» — и они отправляются в путь! Куда бы ночь их ни завела, детка. Это меняется изо дня в день. Он спрашивает одного мужчину, Фейсала, не хочет ли тот пойти с ним в театр. Он знает тайный ход (спасибо Ване), и, может быть, его сыну в балетной труппе понравится, если будет занято чуть больше мест? Если старик не может сдержать слёз, когда его единственный ребёнок выходит в центр внимания, Клаус просто похлопывает его по плечу и позволяет насладиться шоу. Он проводит ранние утренние часы с Дэниелом, обыскивая задворки в поисках его бумажника, в кармане которого спрятано обручальное кольцо его девушки. Он оставляет его на её крыльце, прежде чем постучать в окно, и Дэниел шлёт ей невидимый поцелуй, когда она открывает дверь. Ну, невидимый для всех, кроме одного. Он крадётся по парковке с Жанин, и они с большим удовольствием царапают ключом новенький Порше её бывшего парня — обманщика, лжеца и подонка. Они дают пять друг другу, прежде чем она исчезает, и он практически скачет домой с полузлорадной радостью. Судя по тому дерьму, что он вытворял, этот придурок сам напросился. Он видит город больше, чем когда-либо видел в первый раз (а это о многом говорит). Он уходит около полуночи и возвращается домой каждый день в пять утра, когда солнце ползёт над небоскрёбами. Это выматывает. Клаус не спал... давно. На каждого дружелюбного бродягу, которого он выводит, он возвращает с собой две менее счастливые фигуры. Ему холодно, просто адски холодно так, как только его силы могут заставить его себя чувствовать. Ему трудно вспомнить, когда он в последний раз говорил больше двух слов с другим живым человеком. Но ему нравится. Ему нравится не мешаться под ногами своих горячо любимых братьев и сестёр. Ему нравится компания, знакомство с новыми, интересными (и мёртвыми) людьми. Ему нравится быть полезным. Клаус никогда не был хорош во всей этой супергеройской дряни. Шок, я знаю. С десяти лет он был назначен наблюдателем, а в конечном итоге — обузой, потому что, ну... наркотики. Ближе всего к этой геройской ерунде он подобрался, когда... ну, когда вызвал Бена тогда в театре. Впервые за почти два десятилетия по-настоящему используя свои силы, они смогли одолеть шестёрок Комиссии. Это была первая победа, которую он одержал, гм... вообще? Но даже тогда, честно говоря, большую часть спасения дня проделал его брат. Его силы были никудышны в бою. Слишком пассивные, слишком нематериальные. Ему до сих пор непонятно, почему его вообще отправляли на миссии. Его братья и сестры выражали схожие сомнения. Многократно. Прямо в лицо. Приятно знать, когда тебя хотят видеть. Так что он всегда считал, что его потусторонние таланты ни на что не годятся. Что-то, что нужно подавлять, чего нужно бояться. Даже когда он вытащил Бена, приклеил его к своему боку и в конце концов сделал его полутелесным присутствием, его осторожное исследование своего «потенциала» было в лучшем случае ограниченным и использовалось исключительно ради брата (ну, и, возможно, для лёгкого мошенничества). Теперь Бен ушёл. Он решил, что всё, конец. Обратно к старому шапито. Номер Четыре — официально разочарование. Даже как заклинатель Бена он никуда не годится (хотя и для этого он не всегда был готов). Но теперь он не так уверен. Потому что быть медиумом, или как там это называется? Оказывается, Клаус не так уж плох в этом. Теперь он знает, как до них дотянуться, как удерживать мёртвых присутствующими и связными (по большей части), и всё, что ему нужно делать, это говорить. А уж говорить, как может подтвердить вся его семья, Клаус очень хорошо умеет. Иногда он ждёт, пока они сами придут к нему: в конце концов, вокруг бегает много потерянных душ. Он протягивает руку, протягивается сквозь, и они цепляются. В другое время он сам идёт искать. Он бродит по улицам поздно ночью и замечает их. Может быть, их наряды — огонь, может быть, их вопли приглушены и тихи, и что-то скручивается в его сердце. Может быть, в его голове раздаётся тихий, но упрямый голос, шепчущий: «Поговори с ними, Клаус». И он говорит. Он никогда не думал, что из него выйдет хороший «призрачный терапевт» или как-то так, но, видимо, планка низка. Он слушает их проблемы, иногда делится своими. Они ведут его туда, куда им нужно, и Клаус делает всё, что в его силах. Конечно, зная везение Клауса, это не всегда срабатывает. Украденный взгляд или возвращённая безделушка могут не так уж много сделать для измученной души, и Клаус, несмотря на наследие, которое он оставил в том автобусе, раскрашенном в технике тай-дай, в Далласе, не чудотворец. Прошла неделя, но 65-летний Айзек Локвуд до сих пор следует за Клаусом, прося его: «Попробуй ещё раз, пожалуйста, попробуй ещё, Клаус, она послушает, просто поговори...». 25-летняя няня Мэри Уилсон до сих пор умоляет его: «Найди его мать, пожалуйста, Клаус, скажи им, это не моя вина, я не хотела...». В зеркале Клаус всё ещё может видеть 45-летнего Тайлера Джеффриса, который умоляет: «Ты должен мне помочь, придурок, ты же знаешь, ты единственный, кто может...». Клаус знает, что это не так. Вот почему эта тема с медиумом была для него своего рода новинкой. Он действительно пытался заниматься этим раньше. Когда он был маленьким, лет семи или восьми, и его проницательные способности ещё не позволяли всему спектру этого дерьма преследовать его на каждом шагу, призраков было немного. Они мерцали на периферии его зрения, очень редко превращаясь в полноценную, сознательную личность, и даже тогда они были в основном тихими — в основном покорными, в основном грустными. Как легко было просто проскочить мимо. Поэтому, когда маленький мальчик примерно его возраста внезапно обернулся после дней и дней приглушенных всхлипываний и умолял его: «Пожалуйста, Номер Четыре, пожалуйста, дай мне увидеть мою маму, я так по ней скучаю, мне просто нужно её увидеть», — маленький Медиум не мог отказать. В конце концов, он сам недавно обрёл свою маму, так что было справедливо, чтобы маленький мальчик, Итан, тоже увидел свою. Может быть, как и Грейс, она сможет зацеловать ту странную шишку на его шее, чтобы всё прошло. Он сбежал из Академии той ночью, пока все спали, на цыпочках прокрался мимо жутковато заряжающейся фигуры в холле и вышел через дверь в подвал. Итан привёл его к небольшой квартире на первом этаже в нескольких кварталах отсюда, и вот, пожалуйста, он увидел его мать в окне: она тихо сидела в кресле и смотрела в... ну, просто в никуда. Комната полупустая, но то, что там есть, представляет собой беспорядок — завалено бутылками и пачками сигарет. Клаус не может вспомнить, как она выглядела, или что сказал Итан дальше. Как только его руки коснулись подоконника, гораздо бо́льшая пара рук вцепилась в его плечо. Справедливости ради, он был маловат, чтобы до конца понять, для чего на самом деле была нужна камера в его спальне. Сэр Реджинальд потащил его обратно домой, швырнул в свой кабинет и потребовал: «Объяснись, Номер Четыре!» Клаус едва успел начать, как Итан снова появился в его поле зрения. Обрадовавшись компании в суровом присутствии отца, он повернулся, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, готовый объяснить, что ему сказал его новый друг, но тут... Ребёнок издал пронизывающий, разрывающий сердце вопль. Через три дня Клаус начал свои специальные тренировки. Так что да, до сих пор у него было очень мало мотивации доставать доску Уиджа. Он не может точно определить, что изменилось сейчас. Между двумя апокалипсисами, обретением и потерей лучшего друга и первой любви, не говоря уже о море амфетаминов, многое привело к его последнему способу скоротать время. Во всяком случае, то, что он может удерживать рассудок духов, (какого чёрта он это делает), должно приносить плоды. Помогает и то, что с каждой потерянной душой, с которой он подружился, становится немного легче заглушать остальных. Они всё ещё там, следуют за ними, куда бы они ни пошли, но если сосредоточиться на конкретном призраке, их крики и всхлипы становятся немного тише. Чуть дальше. Честно говоря, этот трюк он вроде как выучил в реабилитационном центре. Да, как ни странно, неудачи прошлого и настоящего не отталкивают его. Сейчас к нему приходит слишком много желающих — они просят о маленьких одолжениях, маленьких просьбах. Он не может заставить себя отвернуться (не говоря уже о том, чтобы найти другие... химические решения). Последнее кажется... ну, он не знает, на самом деле. А без этого старого варианта его семье особо нечего ему предложить взамен. Поэтому он бродит по задворкам, роется в телефонных книгах и копается в мусоре, потому что ему скучно, он устал, и мёртвые нуждаются в нём больше, чем его родные братья и сестры. К тому же, у него может быть скрытый мотив. Он не на первом плане, пока он слушает Эстель, которая рассказывает о своём брате и о том, как ему действительно нужно знать, где эти фотографии, Клаус, слушай, я запишу тебе. Но спустя несколько часов, когда он наконец прощается с ней, отправляя её в мир иной, и она спрашивает: Пожалуйста, я могу что-нибудь сделать? Да, он примерно знает, что собирается сказать. Почтовый ящик Бена, должно быть, к этому моменту уже полон. Каждый призрак, спектр и дух, которого Клаус отправил в мир иной, был снабжён запиской размером с стикер с ценной порцией горячих сплетен Харгривзов. Они не особенные, иногда это просто «привет», но чаще всего Клаус старается держать брата в курсе всего дерьма, которое он наблюдает со стороны от их братьев и сестёр. Он рассказывает ему о Пятом, Эллисон и Ване, которые склоняются над картами и газетными вырезками в поисках информации и способа вернуться домой, не нарушив таймлайн ещё больше. Он думает, что у Пятого сердце вот-вот остановится, но Ваня прошептала ему что-то на ухо, предназначенное только для них двоих, и он, кажется, выплюнул колу "лайт" через нос. Приятно видеть, как маленький ублюдок улыбается, хотя бы на секунду. Он рассказывает ему, как Диего наконец-то отказался от кожаного спандекса, хотя до сих пор вооружен до зубов, и как Лютер притащил домой подержанный проигрыватель прошлой ночью. Он говорит ему, что «Backstreet Boys» на следующей неделе гастролируют здесь, и он обязательно найдёт способ проникнуть туда назло Бену, ублюдку. Он говорит ему, что тот был прав. Оказывается, Роберт Льюис Стивенсон все-таки неплохой писатель. Клаус понятия не имеет, действительно ли его сообщения доходят. Он хоть и был пару раз высажен на крыльце маленькой девочки, но понятия не имеет, как все там устроено. У всех ли призраков есть свой маленький личный рай? Или они все толпятся в вечном пятизвездочном торговом центре, рискуя столкнуться друг с другом в любой момент? Иногда он задается вопросом, а есть ли Бен там вообще. Если их вмешательство в таймлайн нанесло столько вреда, может быть, его любимый брат (тсс, не говорите ему) был навсегда заменён безвкусным придурком, которого он мельком увидел в особняке. Его бред про путешествия во времени добавляет совершенно новый уровень к проблеме Номера Четыре. Когда мёртвый человек не мёртв? Когда он был вычеркнут из существования в первую очередь (и Клаус просит прощения, если он старается не думать об этом слишком много). Так что, может быть, Бен его не слышит. Может быть, он у озера, или в книжном магазине, или в том месте, где находится его уголок вечности, наслаждаясь отдыхом от смертных забот. (Клауса называли и похуже). Но к чёрту. Если его фишка в том, чтобы говорить с мёртвыми, то, можете быть уверены, Клаус это сделает. Итак, он потягивается, поправляет подводку для глаз и выскальзывает через пожарную лестницу. Лютер, Эллисон и Ваня смотрят фильм в гостиной, так что главная дверь — это табу, а стены в коридоре превращены в личную классную доску Пятого. Когда его ботинки касаются асфальта, он поворачивается к Симоне, 23-летнему бухгалтеру из Ниццы, Франция. У неё отсутствует половина грудной клетки, рваная блузка и потрясающие ссадины на лице от дорожной сыпи. Он желает ей приятного Bon Soir. Они начинают своё неспешное шествие по улице, Клаус болтает на уверенном французском, довольный тем, что использует одну из немногих частей своего образования, которая ему действительно нравилась. Они ищут её жену, которая допоздна работает в четырёх кварталах отсюда, а он занят тем, что вертит в руках зажигалку, выуживая из кармана две самокрутки. Сегодня он решил, что скажет Бену, что, несмотря на то, что они видели его тысячу раз и, ну, их текущую ситуацию, его братья и сестры всё ещё находят время смотреть «Назад в будущее» (части I, II и III). По киносети идёт марафон. Он продолжается уже несколько часов. Пятый и Диего ушли в знак протеста. Он, вероятно, захватит буррито на выходе. Или, может быть, тамале, посмотрит по настроению. Он проберётся обратно через верхнее окно Бог знает когда. Затем украдёт пару часов сна, прежде чем потащить себя обратно к кухонному столу, чтобы тихонько уговорить кофемашину начать работать. Смыть. Повторить. Посмотрите на него: составляет подробные вечерние планы, не включающие синяк под глазом или передозировку. Должно быть, он стареет или что-то в этом роде. Он думает, что Бен, возможно, гордился бы им.