A Happy Medium

Диего думает, что, в общем и целом, его семья держится молодцом. Они залегли на дно, строят планы, как вернуться в свой таймлайн. Они накормлены и напоены — есть ванная, кухня и прочие удобства. Ещё никто не умер. Насколько это применимо к Харгривзам, это, должно быть, победа. В остальном особого прогресса они не достигли. Он и Пятый перепробовали всё, но от Херба и Дот нет вестей. Портфель потерял заряд после их последнего путешествия, и Пятый не готов рисковать очередным прыжком во времени в штаб-квартиру Комиссии. «Слишком опасно, — говорит он, — кто знает, где мы окажемся?» Вместо этого он вернулся к своим корням и рисует граффити в коридорах. (Все решили, что лучше его не трогать. Диего заглядывает каждые несколько часов, чтобы заставить его поесть и поговорить с другим человеком — мелом в него кинули всего дважды). Ваня и Эллисон роются в газетах, ища информацию о так называемой Академии «Спэрроу». Оказывается, они примерно так же знамениты, как и Харгривзы дома. У них тоже странный набор способностей: одна девчонка может призывать воронов, что ли? Другая может ходить сквозь стены? Эллисон занимается сбором деталей. Главное отличие, насколько они могут судить, в том, что эти ребята никуда не расходились. Каким-то образом они — семеро взрослых супергероев, которым удалось остаться под одной крышей, под башмаком Реджинальда, без единой жертвы. Как им это удалось — за гранью понимания для всех них, но они уверены: это куда более слаженная команда, чем Академия «Амбрелла» была за долгое время. Может, вообще когда-либо? Они отлично обучены, отчеты об их миссиях на страницы длиннее, чем у них когда-либо, а число жертв... чёрт. Диего всё ещё верит в их шансы. Он не может уложить в голове, что есть другие, такие же, как они. Он всегда знал, что было больше «чудо-младенцев», все родились в один день, и так далее, и тому подобное. Это было напечатано на каждом клочке их мерча. Но он думал, что остальные, кто бы они ни были, либо не выжили, либо выросли и ведут нормальную, здоровую жизнь. Было достаточно безумно узнать о Лайле... Лайла. Диего старался о ней не думать. Просто... чёрт, это каждый раз больно. Она могла быть где угодно, делать что угодно, во всём пространстве и времени. Как раз когда он подумал, что они к чему-то идут, что у них что-то получается, она ушла. Чёрт, почему она должна была уйти? Она обманула его, похитила его, пыталась убить его. Что касается тревожных звоночков — ну, это довольно высоко в списке. Но она понимала его. Видела его насквозь. Смешила его. Она ему нравилась. Но сейчас не время для этого. У него до хрена дел, много о чём нужно думать, и его семья в нём нуждается. Он не может зацикливаться на какой-то девчонке, которая ему нравится, тем более что всё стало куда сложнее, чем было. Он знает не понаслышке, что она может сама о себе позаботиться. Он точно о ней не думает. Точно нет. Но, конечно, это не всё. Диего ходил с Эллисон за продуктами на прошлой неделе, потому что проиграл Лютеру в орлянку. Они с Ваней вели какие-то глубокомысленные беседы о классическом виниле, или чём-то там еще, и это оставило Номера Два и Три присматривать за едой. Просто братско-сестринское сближение, споры о такой важной херне, как то, какой хлеб купить и какие макароны самые дешевые, и «Серьёзно, Эллисон, что значит, ты не хранишь яйца в холодильнике?» Они наконец добрались до кассы, преступления, связанные с яйцами, всё ещё оставались на рассмотрении присяжных, когда впервые за несколько месяцев... Диего чуть не выронил чертово молоко. Патч стояла там, прямо перед ними, с забранными волосами и ручкой за ухом, болтая с патрульным, пока они ждали очереди. Она выглядела... потрясно. Чёрт, она выглядела так хорошо. Счастливая, собранная. Живая. Она взяла свой рогалик из гастронома и кофе из автомата (латте, два сахара и пакетик корицы из дома) и вышла прямо за дверь. Прямо мимо газетного киоска. Прямо мимо него. Ему и в голову не приходило, что она будет здесь, в этом таймлайне. Но, конечно, будет. А где ей ещё быть? Эта Патч никогда с ним не встречалась, в конце концов. Ей не приходилось заполнять его документы или иметь дело с его режимом тренировок — не приходилось в тысячный раз пытаться вышвырнуть его со своего чёртова места преступления. Она никогда не принимала его глупых, высокомерных, паршивых советов. Она умерла четыре месяца назад. Четыре месяца, и блин, это больно. Так больно. Он будет нести это до конца своей проклятой, никчемной жизни. Но снова, снова ему нужно было двигаться дальше. Ему приходилось это делать в шестидесятых, когда он понятия не имел, как долго застрянет в психушке, в Далласе, в совсем другом времени. Он должен двигаться дальше и сейчас, когда она даже не знает его имени. Поэтому Диего не пошёл за ней. Он купил рогалик с творожным сыром по дороге, поговорил с Эллисон о том, как холодно становится в этом городе, и выплеснул свои чувства на стену своей спальни. Если Пятый может рисовать на обоях, то Диего может делать в них зарубки ножом. Так что у него всё отлично. Его семья ещё не поубивала друг друга. Их не убили вроде как приёмные братья и сестры из альтернативного таймлайна. Их не выгнал жуткий домовладелец. О чём ещё беспокоиться?

______________________________

Диего не спит далеко за полночь. Все остальные спят, и каким-то чудом в это «все» впервые входит Пятый. (Честно говоря, для всех это облегчение: может, Эллисон подсыпала ему что-то в кофе, или Лютер дал ему по голове — Диего знает только, что точно слышит, как он храпит в соседней комнате.) Увы, Номер Два не так удачлив. Он слишком взвинчен всем этим дерьмом, чтобы даже попытаться прилечь, поэтому после часов бесплодного хождения взад-вперёд он усаживается на диван. Он уже включил новый проигрыватель Лютера, и тот тихо наигрывает старый альбом "The Beatles", который брат купил на распродаже. Ура комиссионкам — и пошёл на хрен тот, кто вообще оставляет в них вещи. Диего достаёт нож, закидывает ноги на стол и начинает точить. Это его ритуал, который он практикует годами, с восьми лет, и он уже почти не действует на нервы. Но это настолько привычно, что не нужно думать, всё на мышечной памяти, и он может делать это прямо здесь, в темноте. Он наслаждается тишиной всего мгновение — откидывается на спинку, пока из динамика доносится: «— died in a church and was buried along with her name. Nobody came, Father Mackenzie—». Он не уверен, как долго он так просидел, но его выводит из транса, когда раздаётся щелчок окна. Диего выключает пластинку. Он и Лютер приняли меры предосторожности, когда только засели в этой дыре. Они забаррикадировали входные двери, установили растяжки вокруг входа и нашли дешёвые светонепроницаемые шторы. Они договорились держаться подальше от окон в дневное время. Если им нужен был фастфуд, ради бога, не заказывайте доставку. (Особенно не на своё настоящее имя, Лютер). Это было далеко не идеально, но достаточно, чтобы обеспечить им скрытность и дать немного времени, если кто-то попытается что-то предпринять. Они также установили замки на окнах в ванной. Диего подлетает к двери, легче воздуха и, к счастью, вооружённый до зубов. Он прислушивается, поворачивает ручку и залетает в комнату. Она пуста. Окно закрыто. Хм. Инстинкты толкают его дальше, поэтому он задерживает дыхание, пригибается и ползёт к подоконнику, чтобы выглянуть наружу. Диего успевает заметить лишь концы длинного чёрного пальто и сигаретный дым, когда фигура, быстрая и худощавая, поворачивает направо за угол переулка. Конечно. Клаус. Диего не признался бы, но он вроде как забыл о своём среднем брате. Простите его, между апокалипсисом, Кеннеди и лайлалайлалайла, Номер Четыре был не в приоритете. У них было короткое воссоединение у Эллиота, этот дурацкий ужин с Отцом, а потом он пошёл забрать его из его жуткого, извращённого особняка. Всё как обычно — та же херня, что и всегда. Вот только когда он приехал, он нашёл не Номер Четыре, а Номер Шесть. Бен. Господи, Диего до сих пор не уверен, что чувствует по поводу... всего этого. Его младший брат был мёртв 17 лет. Потом он был там, в театре. Потом он был там, перед ним — ну, в теле Клауса, или как там это было, но это был он. Он знал вещи, которые мог знать только Бен, и когда Диего обнял его, он не знал почему, но это ощущалось как он. Он никогда не хотел отпускать. Но потом жизнь снова вмешалась. Его похитили, потом он потащил своих братьев и сестёр в здание ФБР. Потом он... облажался. И Бен ушёл. С одной стороны, Диего разбит. Его брат, по которому он кричал, которого похоронил и оплакивал, был прямо здесь, и теперь они никогда его больше не увидят. Он никогда не скажет ему всё, что хотел, когда они были маленькими, напуганными и без шрамов. Но он и не думал, что когда-либо сможет что-то сказать. Всё это было бонусом — подарком, и, чёрт, Бен спас их задницы. Теперь, он надеется, он в лучшем месте. Номер Шесть умер много лет назад. Это шрам, который всё ещё чешется, всё ещё вспухший и определённо здесь, но он зажил. Настолько, насколько это возможно. Нужно поставить его на полку и двигаться дальше. У них было дерьмо поважнее. В основном, альтернативный, возможно, злой близнец Бена. Господи. Но Диего резко сворачивает, чтобы избежать и этой темы. Путешествия во времени — это отстой, они не могут тратить время на детали — не тогда, когда на кону стоит дерьмо покрупнее. Как сказал Клаус, «их» Бен — У.М.Е.Р. — и не вернётся. Да, это было приправлено его обычным бредом, но брат был прав. Если подумать, это, возможно, была последняя полноценная фраза, которую он от него слышал за долгое время. Диего заметил, что Клаус в последнее время... тихий. Обычно он либо свернулся калачиком в углу, либо сидит на стуле, и на ежедневных собраниях Клаус выдаёт лишь странную усмешку, в лучшем случае бормочет что-то себе под нос. В большинстве случаев он даже не обращает внимания — просто листает книгу на коленях. Да, если подумать, это странно. С каких пор Клаус читает? Диего бы что-нибудь сказал, но... это было облегчением. У них и так полно дерьма. Они здесь держат оборону, и последнее, что им нужно, это чтобы Номер Четыре был... самим собой. Честно говоря, Диего ожидал, что он присоединится к тому, чем занимались Эллисон и Ваня. Он видел, что в 60-х они сблизились, и он никогда не боялся присоединиться к «сестринским посиделкам» раньше. На самом деле, Диего уверен, что он сам их и начинал. Но нет, он держался в стороне. Когда его не звали на собрание, или он тихо не бездельничал на диване, он оставался в своей комнате, делая то, что обычно делает Клаус. Он даже перестал приходить на ужины. Хм. Значит, ему в падлу помогать со спасением мира, но он срывается посреди ночи? Они же говорили об этом, нельзя просто так уходить, когда... Стоп, Клаус вообще был там, когда они об этом договаривались? Куда, чёрт возьми, он вообще идёт? Ах да. Конечно. Эллисон как-то вскользь упомянула, что Клаус был трезв. Когда она нашла его в бассейне за его странным хиппи-притоном на окраине города, она была впечатлена, обнаружив его связным, здесь и сейчас, пьющим кока-колу через согнутую соломинку. Потом был его пьяный полуночный визит через несколько дней, и невнятное признание о солдате, или что-то в этом роде? С тех пор он постоянно пьёт. Он задаётся вопросом, когда он вообще протрезвел в первый раз. Пятый упомянул, что Клаус прибыл в 60-е первым, но Диего не помнит, как долго он там был. Эллисон была там два года — Номер Четыре был трезв всё это время? Или даже дольше? Диего трудно это представить. Он потратил 70% своих двадцатых на то, чтобы подбирать Клауса с улицы, запихивать в него еду и давать ему свой диван на ночь. Когда он снова увидел Клауса в магазине электроники, это было как обычно: его брат был пьян и нуждался в том, чтобы его возвращали в реальность. Вот чем он занимался, да? Все они пытаются спасти свои задницы, а Клаус ушёл в запой. Диего злится, но не удивлён. Он мог бы просто вернуться в гостиную. Клаус как кот — уходит, когда ему вздумается, а потом появляется через несколько часов, когда ему что-то нужно, обычно еда. Диего уверен, что тот снова появится завтра утром — накуренный в хлам, как будто ничего не произошло. Но... чёрт возьми, нет. Они должны стараться. Пытаться быть семьёй, быть лучше. Команда Ноль. Это, несмотря ни на что, должно касаться и Клауса. Он потратил бо́льшую часть своих двадцатых на то, чтобы держать Номера Четыре в узде, и это не должно прекращаться сейчас. Они зашли слишком далеко. Поэтому Диего возвращается в коридор, хватает куртку и выходит вслед за братом через пожарную лестницу. Ему не требуется много времени, чтобы догнать его — Клаус едва ли спешит. Диего думает о том, чтобы просто подойти, схватить его за воротник и потащить обратно в здание. Но даже ему это кажется скотством. Клаус хотя бы заслуживает предупреждения, прежде чем Диего его разнесёт в пух и прах. Поэтому он держится позади и решает подождать, молча следуя за ним, засунув руки в карманы. На таком расстоянии ему требуется несколько минут, чтобы понять, что его брат говорит. Он находится примерно в двухстах метрах впереди, так что Диего не может разобрать, что он говорит, но он наклоняется в сторону, его губы двигаются, а руки дико жестикулируют. Он указывает на витрину магазина и поворачивается к пустому месту. Хм. Диего привык, что Клаус разговаривает с пустотой. Это часть его... натуры. С годами это стало более тонким. В детстве Четвёртый без проблем мог громко попросить невидимого незваного гостя за завтраком: «перестань пялиться на мою сестру, она пытается поесть», или сказать невидимой фигуре: «убирайся из спальни моего брата, ты, извращенец». Остальным это не очень нравилось. Когда им исполнилось восемь или девять, он стал тише. Вместо того чтобы громко объявлять о невидимых духах, Клаус шипел себе под нос, бормотал в сторону или смеялся над тем, чего никто, кроме него, не слышал. Стало немного менее жутко, но никому не нравилось находиться в доме, полном мёртвых людей — даже если они беспокоили только одного из них. К тому времени, как им исполнилось восемнадцать, это почти прекратилось. Как все они знали, Клаус не может использовать свои силы, когда он под кайфом, так что любое бормотание или истерический смех были скорее от таблеток, чем от чего-то... сверхъестественного. Может быть, лишь изредка он говорил что-то жуткое, когда отходил, — полубормочущее замечание на заднем сиденье машины Диего, — но это было редко, коротко и никогда не было достаточно связным для полноценного разговора. Но сейчас кто-то определённо отвечает. Клаус говорит громко, как будто кто-то прямо здесь, а потом смеётся, затягиваясь сигаретой. Вокруг нет никого, для кого он мог бы разыгрывать представление — нет аудитории, перед которой можно притворяться. Когда Клаус внезапно сворачивает налево, становится очевидно, что он получает инструкции — следует по маршруту и движется туда, куда не знает. Ну-ну-ну, кивает Диего. Клаус трезв — абсолютно трезв. Либо это, либо он окончательно слетел с катушек. Но если он не ищет дозу, какого чёрта делает Клаус? Номер Два молча следует за ним, держась в тени на приличном расстоянии. К счастью, Клаус слишком поглощён тем, что он делает, чтобы что-то заметить. Он болтает, как со старым другом, идёт легко и уверенно, останавливается лишь на мгновение, прежде чем рассмеяться — это резкий, короткий смех. В конце концов, они оказываются в парке. Не таком большом, как Центральный, но там есть потрёпанные качели и несколько скамеек, окружённых рядом кустов. Диего не уверен, чего он ожидал, но Клаус открывает калитку, пересекает газон и ныряет прямо в живую изгородь. Так. Диего прячется за углом, но успевает услышать, как его брат кричит позади него: «Ладно, ты обещаешь мне, что он здесь? Потому что я нашёл 3 доллара, две пустые пивные банки и очень привлекательную пару кроссовок, но я не вижу — о, подожди!» Он выныривает, стряхивая веточки с волос, с торжествующей ухмылкой. В свете уличного фонаря он выглядит бледным, с тенями под глазами, а его лицо сияет знакомой, маниакальной радостью. Он поднимает руки, чтобы показать своему невидимому спутнику, и что-то серебряное ловит свет. Какое-то ожерелье? Диего не уверен. Он бы подошёл ближе, но прежде чем у него появляется шанс присесть, Клаус снова убегает, говоря без передышки и засовывая цепочку в карман. «Не может быть, — кричит он на серый асфальт, — Я знал парня, у которого была сестра, у которой была подруга, которая там работала!» Он фыркает, откидывая волосы с лица. «О, я слышал, они делают самый потрясающий куриный чау-мейн, уф, говорят, это просто умереть можно — а он тоже был мёртв, так что, знаешь ли, это довольно хорошая рекомендация!» Пауза. «Хм, ну, у твоей сестры отменный вкус — нужно будет заглянуть и передать привет», Теперь они полностью погружены в жилой район, где улицы застроены таунхаусами, высокими стенами и хорошо освещёнными аллеями. Диего держится подальше, проскальзывая по переулкам, но Клаус по-прежнему ничего не замечает. «Да-да, мы с братом часто сюда захаживали. У меня был, э-э, друг, его звали... по-моему, Майкл? Да, он и его мама жили на следующей улице. Чувак, он умел устраивать вечеринки», ... «Да, точно. Чёрт, Бену он совсем не нравился, слишком громкий, не мог сосредоточиться или что-то в этом роде. Не знаю, по-моему, он был великолепен — а ещё он готовил лучшую тунцовую запеканку. Господи, я мог бы есть её вечно», ... «Хм? О, да. Мой брат. Да, э-э... да, он ушёл. Этому ублюдку нужно было идти и спасать мир, сам понимаешь», Клаус заправляет волосы за ухо. Он нервно смеётся, прежде чем сменить тему. Диего хмурится. Клаус упоминал Бена на неделе после его смерти. На следующий день после похорон, когда гроб всё ещё стоял в заснеженном дворе, Четвёртый повернулся к пустому месту рядом с собой за завтраком и громко спросил, что Номер Шесть хочет поесть. Он даже выдвинул стул Бена. Его брат явно был пьян — не в том состоянии, чтобы кого-то призывать. Диего был чертовски взбешён. Он мог стерпеть многое, очень многое, от Номера Четыре, но ни за что на свете не позволит ему использовать Бена в своей бесконечной кампании по привлечению внимания. Это было уже слишком. В стене столовой до сих пор осталась небольшая вертикальная дыра со дня похорон Отца. Реджинальд прикрыл её очередной газетной вырезкой в рамке, но ярость Номера Два так легко залатать было нельзя. Клаус больше не упоминал Бена. Хорошо. Есть вещи, о которых нельзя врать. По крайней мере, так думал Диего — до театра. Он понятия не имеет, как работают силы его брата, как и никто из них. Но увидеть Бена, взрослого, целого и светящегося прямо перед ними, было... ого. И когда Диего подумал об этом, месяцы спустя в лечебнице, многое встало на свои места: тихий спор с пустотой, тихий гул согласия в безмолвной комнате. Мелкие детали, которые Клаус не должен был знать, о квартире Диего, о людях на следующем этаже, о книгах, которые он точно не читал. Как будто у него был свой человек, какой-то парень-наблюдатель — всегда рядом, но склонный отвлекаться. Так что, возможно, Клаус действительно вызывал Бена время от времени. Разговаривал с ним, составлял компанию, возвращал его. Как это работало, когда он был навеселе, Диего не знал, но, может быть... может быть, он не лгал, когда они были детьми. Может быть, некоторые из тех бормотаний на заднем сиденье Диего были вызваны не таблетками или бессонными ночами на злости, а его брат вызывал их мёртвого брата для быстрого, полутрезвого свидания. Диего решил, что было приятно думать, что Клаус навещал их самого тихого Номера. Несмотря на то, что они были полными противоположностями, в детстве у этих двоих всегда было товарищество, которое остальные не могли понять. Странные шутки, они были практически приклеены друг к другу на миссиях, тихие слова в плохие дни. Они не были самыми близкими, но достаточно близкими для лёгкого доверия, которое трудно было найти в доме Харгривзов. Возможно, эта связь, какой бы она ни была, могла преодолеть даже смерть. Диего решил в своей камере, что извинится перед Клаусом, как только увидит его. Но да, дерьмо случается. Всё пошло не по плану. Потом Клаус солгал о том, что вызывал Бена в 60-х? Что это было? Потом Бен вселился в него. Теперь Бен ушёл. У.М.Е.Р. Если подумать, что это значит для Клауса? Диего ни черта не знает о загробной жизни и, честно говоря, не хочет знать. Но судя по тому, как Клаус говорил, когда они прибыли, Номер Шесть ушёл. Ушёл туда, где даже его брат с третьим глазом не может его увидеть. Клаус больше не может его вызвать. Диего об этом не думал. Но Бен мёртв уже много лет, прошло много времени, верно? Клаус в порядке? Верно? Диего вырывается из своих мыслей, когда видит, что его брат остановился. Теперь он опирается на мусорный бак и лезет обратно в карман. К удивлению Диего, он достаёт конверт, а затем гелевую ручку. Погодите, разве Пятый не искал их вчера? Клаус поворачивается в сторону: «Ладно, как его зовут ещё раз?»... «А это красивое имя, откуда вы, ребята, родом, ещё раз?»... «Хм, надо внести в список того, что надо сделать», Он пишет на лицевой стороне, показушно расписываясь тремя поцелуями снизу. Затем он достаёт из кармана серебряную цепочку. В этом свете Диего видит немного лучше, и это медальон. Овальной формы, с гравировкой спереди. Выглядит старым и немного потускневшим, но довольно шикарным — как будто его носили годами. Клаус засовывает его внутрь бумаги и запечатывает конверт. Он жестикулирует в пустоту, затем продолжает идти по улице. В конце концов, он останавливается. «Значит, это он, да? Отлично, о-о-о, выглядит нарядно!» Он грациозно поднимается по ступенькам старого таунхауса. Диего наблюдает, как его брат кладёт конверт на коврик и стучит четыре раза. Он быстро отступает за угол, прежде чем входная дверь открывается. Выходит мужчина, лет 50-55, в рубашке с расстёгнутым воротником, серых брюках и синих тапочках. Уже поздно, но он всё ещё одет — стоит, неустойчиво, с пивом в руке. Диего может сказать, что остальная часть дома пуста. Он смотрит через дорогу и окликает: «Алло?», прежде чем его взгляд падает на конверт. Он прячет пиво за спину, прежде чем, морщась, нагибается, чтобы поднять его. Он изучает лицевую сторону, хмуря брови — вероятно, из-за обычного замысловатого почерка Клауса. Затем он открывает его, прямо на ступеньках. У него отвисает рот, когда он перебирает содержимое пальцами. Мужчина задыхается. Он бежит вперёд, чтобы ещё раз оглядеться по сторонам, но Клаус уже отполз глубже в тени. Диего знает, что он слишком хорошо спрятан, чтобы его можно было увидеть и с другой стороны. Мужчина смотрит на хрупкую безделушку в своих руках, и Диего едва различает тихое бормотание. «... спасибо», Он подносит руки, чтобы протереть очки, и поворачивается, прижимая давно потерянное сокровище к себе, чтобы вернуться в дом. Свет в холле гаснет не сразу, но вскоре Диего и Клаус остаются стоять на темной улице. Клаус ухмыляется. Он подзывает своего невидимого друга и хлопает по воздуху в районе его груди. «Ну вот, один пакет подписан, запечатан и доставлен. Кажется, он тоже был рад этому, хотя я бы выбрал другую рубашку, прежде чем он её наденет, уф—», Клаус резко выдыхает, но когда Диего тянется к ремню, он расслабляется, смеётся и поднимает руки. «Эй, без проблем, без проблем. Я не мог уснуть, зная, что что-то такое дорогущее валяется в грязи. К тому же...» Теперь он стоит на коленях, глядя прямо перед собой. «Я уверен, твой папаша задавался вопросом, куда оно делось, и ты не виноват, что оно ушло погулять», Он сопровождает это подмигиванием. Диего напрягся, чтобы услышать ещё несколько бормотаний, прежде чем резкая боль пронзила глаза. Он ругнулся, лихорадочно потирая их, прежде чем снова открыть, чтобы увидеть вспышку чего-то, отражающуюся на улице. Оно синее, становится ярче, и это прямо перед тем местом, где присел Клаус. Оно отражается от тротуара и заставляет окна сиять. Вся улица освещена пронзительным, леденящим, знакомым светом. Клаус, кажется, не встревожен. На самом деле, он улыбается шире. Диего щурится и понимает, что свет — это форма. Свет — это человек. Свет — это... ребёнок? Он низкий, худой и одет во всё чёрное, с рваной стрижкой и тёмными ногтями. Диего едва может разглядеть его лицо, сияющее маленькой, робкой улыбкой, подчёркнутой чёрной помадой, а его руки лежат на ладонях Клауса. Он говорит быстро, и Диего не может разобрать ни слова, но Клаус кивает. «Вообще-то, приятель, есть кое-что, да», Он подзывает его ближе и шепчет ему на ухо. Ребенок смеётся, Клаус треплет его по волосам. Когда он откидывается назад, то добавляет: «Можешь сказать ему это от меня?» Фигура... распадается сейчас. Диего не может понять, что он видит — голова слишком болит. Его мозг не поспевает, но его определённо... меньше, чем было секунду назад. Когда ребёнок кивает, его брат улыбается и, для верности, поднимает руку [ПРОЩАЙ]. «Похоже, она готова к тебе, приятель, передай той маленькой стерве от меня привет». Ребёнок хлопает в ладоши, выдыхает, и наступает темнота. Клаус встаёт, потягиваясь, подняв руки над головой. Затем он лезет в карман и прикуривает сигарету. Прежде чем Диего успевает сообразить, его брат уже идёт обратно к нему — ещё раз взглянув на дом старика. К тому времени, как он доходит до угла, Клаус уже разговаривает с кем-то другим. Диего ускользает прежде, чем они его заметят.

______________________________

Диего стоит на кухне в темноте — лампочка слишком громкая, а все остальные спят. Он ковыряет чипсы из тубуса. Так вот чем занимался Четвёртый. Это приятный сюрприз и облегчение: Клаус трезв. Хотя бы потому, что Диего совершенно не хотелось тащить его тощую задницу через весь город. Когда Клаус под кайфом, он гиперактивен, а когда пьян — неряшлив. Умение перекидывать его через плечо Диего оттачивал годами, и колени благодарны ему за передышку. Но, выуживая последние крошки со дна банки, он не чувствует покоя. Нет, нет, это не успокаивает его нервы. Диего всегда думал, что если Клаус всё-таки возьмётся за ум, он не даст им об этом забыть. Он заявится к нему на порог, скуля на каждом шагу и устраивая полноценную вечеринку в честь каждой минуты, которую провёл не вдрызг пьяным. Это прописная истина: Клаус Харгривз обожает внимание и готов ради него на что угодно. Если ему и удалось продержаться в рехабе дольше, чем положенные судом тридцать дней, семья должна была бы знать. Диего полагал, что это «если» с годами стало огромным, но, чёрт возьми, он должен был заметить. И всё же, где-то внутри мерцает и разрастается вспышка гордости. Клаус никогда не говорил о призраках, о своих силах или вообще о чём-либо. То немногое, что семья знала, состояло из мимолётных упоминаний и постоянной отцовской критики. Но было ясно: Клаус боялся, и всегда боялся. «От таблеток они замолкают», — прошептал однажды Клаус в предрассветные часы, валяясь на диване Диего. Диего по-прежнему был в неведении, но тогда он на каком-то уровне понял, что Клаус просто не хочет сталкиваться со своими силами. Почему? Диего не мог сказать, но предположил, что младший брат просто не справлялся с этим — что бы это «это» ни было. Когда это изменилось? Почему он ничего не сказал? И что, во имя всего святого, это был за свет?.. Входная дверь щёлкает, вырывая Диего из его мыслей. Он замирает, снова потянувшись к поясу и готовясь к встрече с незваными гостями, но вздох облегчения подтверждает: Клаус наконец дома. Он ведёт себя тихо, снимает ботинки и мягко ступает по изношенному ковру. Диего и не знал, что в нём это есть. Клаус почти проходит мимо открытой кухонной двери, прежде чем резко подскакивает. «Боже, Диего, предупреждать надо?» Он держит руку на груди, глаза расширены, дыхание сбито. В этом освещении он выглядит измождённым, его обычная бледность подчёркнута гривой тёмных волос. «Прости, чувак, я не…» Они смотрят друг на друга в темноте, и Диего не знает, что сказать. Ему вдруг не хочется признаваться, что он следил за ним, что он не доверял взрослому мужчине пойти гулять одному. Когда он уходил, это казалось правильным решением, но сейчас он чувствует себя так, словно влез не в своё дело. Диего не любит, когда ему не хватает слов. Он говорит снова: «Ты в порядке, чувак? Где ты был?» Клаус поднял брови, прежде чем по его лицу разошлась ленивая улыбка. «О, ты же меня знаешь, братец. Гулял по городу, завёл парочку милых новых друзей, наслаждался всем, что может предложить эта новая захватывающая временная линия». Он не лжёт. Но и правды не говорит. «Один?» Наступает пауза, и тут Клаус снова заговаривает. Его голос немного дрожит, и Диего замечает, как он теребит свой плащ. «Ну, я бы не хотел... отвлекать кого-либо из вас, к тому же мои, э-э... интересы и ваши не совсем совпадают». Опять же, он не лжёт. Диего качает головой и проводит большим пальцем по лбу. «Ясно». Ему нужно что-то сказать. Просто что-нибудь. «Просто... э-э», — начинает Диего, удивляясь, когда это стало так чертовски сложно, — «просто береги себя, ладно?» Не совсем то, но начинать заново уже поздно. «Видишь ли, эта временная линия, она другая, — продолжает Номер Два, — и... и мы здесь не в безопасности, понимаешь?» Он прочищает горло. «Я не хочу, чтобы ты шатался по городу, а мне потом приходилось вытаскивать твою задницу из неприятностей». В комнате воцаряется тишина на несколько секунд. Один брат мечтает найти стену, чтобы об неё стукнуться, и тут: «О, Диего, ты просто принц Очаровашка». Диего качает головой. «Нет, я серьёзно. Эй...» Он тянется, чтобы взять Клауса за плечо. Клаус напрягается. Диего хмурится, но отпускает. Он поднимает руки. «Я не шучу, братан. Слишком многое произошло, понял? Не хватало, чтобы тебя пырнули ножом или... что-то вроде того». Он делает паузу. Клаус молчит. Диего бы сейчас газеты вызвал. Он вздыхает, проводит рукой по лицу, а затем смотрит брату в глаза. «Если тебе что-то нужно, ты должен дать мне знать, хорошо?» Клаус смотрит на него широко открытыми, тёмными, но подозрительными глазами. Диего не привык видеть такой настороженный взгляд у своего обычно беззаботного, открытого младшего брата. Но он исчезает так же быстро, как появился. Кривая ухмылка возвращается, и Клаус, склонив голову, хлопает Диего по плечу. «Ах, Ди, ты заботишься! Я так тронут!» Он отступает к дверному проёму, разворачиваясь в сторону коридора. «Ты точно знаешь, как заставить девушку почувствовать себя особенной!» Придурок. «Я обещаю, что сделаю всё возможное, чтобы меня не зарезали, не покалечили и не расчленили, пока я гуляю по нашим опасным городским улицам», — заявляет Клаус, приложив руку к сердцу. Он ухмыляется, и улыбка почти доходит до глаз. Почти. Диего вздыхает, качая головой. Когда он поднимает взгляд, Клаус уже идёт по коридору. Диего собирается поставить чипсы обратно в шкаф, как слышит тихий вздох: «...всё равно восстану». Погоди, что? Дверь в спальню щёлкает, прежде чем он успевает что-либо сказать, и Диего остаётся один на кухне, прислонившись к столешнице с тихим стоном. Сколько времени? Чёрт, почти пять утра. Жизнь с братьями и сёстрами означает, что все они живут по графику Лютера, то есть встают в восемь утра без промедления (лунные ритуалы, видимо, навсегда). Он не собирается тащить их всех за собой, он не настолько глуп, чтобы намеренно злить Пятого, но шаги Лютера тяжёлые, и он может что-нибудь сбить. Да, сон — хорошая идея. Диего бредёт по коридору и проскальзывает в свою пустую спальню. Стянув ботинки, он падает лицом вниз на матрас. Закрывая глаза, он вспоминает то прохладное синее свечение. Вспоминает добрые слова Клауса, обращённые в пустоту, и его недоверие в кухонном проёме. Он по-прежнему не уверен, чем именно занимался его брат. Догадки есть: разговаривал с призраками, оказывал им услуги. Да, он не идиот. Но он до сих пор не знает, почему. Его брат всегда был душой нараспашку, как на ладони. Годами его пугало, что однажды этот ранимый, чувствительный родной человек может пострадать. Он переживал, что тот примет слишком много, разозлит не тех людей — полностью потеряет связь с реальностью. Именно поэтому, несмотря ни на что, он никогда не отказывался взять трубку, когда Клаус звонил. Когда Клаус перестал звонить? С каких пор Номер Четыре стал для него загадкой? Диего засыпает, но сон его неспокоен.