A Happy Medium

Клаус решил, что на сегодня хватит. Рано, всего лишь два часа ночи, но Клаус совершенно вымотан. Он только что попрощался с Питером, 45-летним флористом, который попросил его доставить поздравительную открытку ко дню рождения дочери через окно квартиры слева. Питер был милым парнем, любил Шопена, и они вдвоём потратили весь вечер, выбирая подходящий дизайн открытки на местной заправке. Может, все эти поздние ночи наконец-то берут своё, или, может, весенний холод пробирает до костей. В любом случае, Клаус считает, что заслужил пол ночи отдыха. Это медиумство — работа на полную ставку, знаешь ли. И хотя ему очень подходит ночной образ жизни, и он наслаждается общением, это не способствует здоровому режиму сна. Может быть, Диего тоже заслужил ранний сон. Клаус всё ещё не знает, как реагировать на их утреннюю встречу несколько ночей назад. Что бы это, блин, ни было. Диего уставился на него так, будто, простите за выражение, увидел призрака — и это было бы нормально! Клаусу не раз говорили, что он иногда выглядит жутковато. Но чего он не ожидал, так это того, что его брат будет запинаться, пытаясь выдать что-то вроде... ну, Клаус не знал, что это было. Он знал только, что с тех пор Диего ведёт себя... странно. В основном всё было как обычно. Шестеро из них толпились на крошечной кухне, Пятый и Эллисон обсуждали Спэрроу и путешествия во времени, бла-бла-бла. Однако, в отличие от всех прочих семейных собраний, где Клаус мог спокойно сидеть в сторонке и читать журнал или делать что-то ещё, он обнаружил, что находится под наблюдением. Сидя на кухонной стойке, пока семья разглагольствовала о Комиссии (Пятый пытается починить чемодан или что-то в этом роде, и, судя по вене, пульсирующей у него на виске, дела идут неважно), Клаус остро чувствовал, как глаза брата буравят ему лоб. Когда они разошлись, и Клаус направился в свою комнату, чтобы поболтать с Дженис, 68-летней бывшей медсестрой, которая таскалась за ним последние несколько дней, он услышал, как Диего что-то шепчет Эллисон. Ничего интересного, но он услышал своё имя, за которым последовало что-то вроде: «...присматривай... поздно ночью...». Она кивнула, и Клаус совершенно точно не ощетинился, идя по коридору, чувствуя их взгляды на своей спине. И это ещё не всё. Вдобавок ко всему, последние несколько ночей, возвращаясь домой, он находил Диего, развалившегося на диване, который тщетно пытался быть незаметным, как предполагает Клаус. У того играла пластинка, он играл с острыми предметами, как это часто бывает, и старался не показывать, что ждёт его. Диего что-то бурчит в ответ, а иногда, если Клаусу везёт, кивает на нераспечатанную пачку чипсов на журнальном столике, подозрительно оглядывает его и снова возвращается к ножам. Клаус не понимает, что всё это значит. Они явно ходят вокруг да около, и Диего ведёт себя странно непрямолинейно. Это далеко не то, что было несколько лет назад. Клаус помнит, как молча сидел в машине брата, прижимая к себе бутылку, а тот тыкал, подначивал и прямо требовал объяснить, какого чёрта происходит после его маленькой истерики в баре для ветеранов. Вероятно, он хочет знать, куда Клаус ходит, почему он сбегает в неурочные часы и почему он такой... тихий. Диего не дурак, что бы ни говорил Пятый, и глубоко под всем его темпераментом и грубой бравадой есть несколько крупиц эмоционального интеллекта. Глубоко-глубоко под всем. Клаус чувствует себя барсуком, которого выманивает из норы приманка в виде закусок, расставленная невидимым, но настойчивым натуралистом. Он мог бы клюнуть. Ведь он этого и искал, не так ли? Он слонялся по городу, разглагольствовал о том, что у него есть... кто-то, и из всех братьев и сестёр Диего был самым близким в его жизни до смерти Отца. Он заботился, никогда не умел это скрывать, и Клаус давно привык пользоваться этим, когда ему нужно было подвезти, еда или ночлег. Может быть, он поймёт? Он достаточно переживал, чтобы вытащить это из него раньше. Диего ждёт, когда он выложит всё классу. Но... Клаус не собирается. Диего — занятой парень, он просто выполняет этот странный ритуал, потому что... чёрт, Клаус не знает. Может, он что-то видел? Заметил, что Клаус днём скучает, наверное. Просто хочет убедиться, что он не создаст проблем для их планов. Вероятно, поэтому он подключил Эллисон, ещё одного дипломированного укротителя Четвёртого, чтобы присматривать за их самым ветреным номером. Клаусу не нужна ещё одна нянька, спасибо. Он справляется отлично. Поэтому Клаус решил его игнорировать. Он машет Диего, проходя мимо него каждое утро, хватает всё, что ему оставили, и проскальзывает в свою комнату, как ни в чем не бывало. Итак, он планирует закончить с делами и пораньше снять брата с ночной вахты. Его призрачная свита притихла, и никто больше, похоже, не собирается подкинуть ему приключений на вечер. Шагая по Кэннон-Авеню, освещённой только уличными фонарями и несколькими круглосуточными магазинчиками, Клаус чувствует себя на удивление... хорошо. Он втянулся в рутину и обнаружил, что иметь что-то, за что можно цепляться посреди всего этого дерьма, — это здорово. Его реабилитолог всегда говорил, что ему нужно хобби. Вообще-то, он никогда не был так един со своими силами. Клаус не может судить о своём потенциале или что там ещё, но мёртвые гудят у него в затылке так, как он никогда раньше не испытывал. Он пропускает призраков через себя, о чём даже не задумался бы пять лет назад, и позволяет им маячить на периферии зрения без особого беспокойства. Он не может заставить их уйти, не может их контролировать или что-то в этом роде. Но он может договариваться. Он имеет с ними дело, пока они выстраиваются в организованную очередь,а тех, кто не согласен, он может заглушить небольшим усилием. Это шаткое перемирие, и чем дольше он слушает, чем дольше пускает мёртвых, тем сильнее этот всё более знакомый лёд проникает в его конечности. Проведя столько времени, цепляясь за живых, он перевесил чашу весов в другую сторону. Он далёк от равновесия, скорее шатается на краю, но чёрт, он возьмёт то, что может. По крайней мере, он не на Кетамине. Итак, рабочие часы Клауса закончились, он, так сказать, опустил жалюзи для своих спектральных клиентов. Он с нетерпением ждёт своей постели. Он, возможно, даже поспит потрясающие пять часов сегодня ночью, прежде чем Лютер ввалится на кухню, и, кажется, он слышал, как Ваня упоминала о блинчиках? Он обязательно их попробует, когда будет проходить мимо. Чёрт, тот магазин всё ещё открыт, и он забрал со стола немного денег раньше, можно зайти за сиропом по пути наверх, потому что Ваня — как какой-нибудь выросший язычник, который, наверное, кладёт на них фрукты или ещё что-то. Он мог бы даже взять что-нибудь для Диего в качестве жеста примирения. Принести ему закуску, чтобы тот от него отстал, или, может... БАМ БАМ, БАМ, БАМ Клаус падает на землю. Мир заволокло туманом, воздух спёрт, и Клаус пригибается, натягивая шлем на лоб. Над головой пролетают вертолёты, дым наполняет лёгкие, и он дышит, дышит, дышит, и он задыхается, Господи Иисусе, это было близко... БУМ Теперь он склонился, он на его руках, и он истекает кровью. О, Иисус, столько крови, и он пытается говорить, но не может, ради бога, нет, только не он, пожалуйста, только не он, нет,нет,нет,нет,нет,НЕТ,НЕТ,НЕТ. Ему нужна помощь, пожалуйста, кто-нибудь, пожалуйста, помогите ему. Любой, пожалуйста, ему нужен МЕДИК, ПОЖАЛУЙСТА, КТО-НИБУДЬ, ЕМУ НУЖЕН МЕДИК. «Эй, сынок, ты в порядке, ты в порядке, всё хорошо...» Подожди, что? Э-э, он... «Просто вдохни и выдохни, сынок. Ты в порядке, ты не там...» Кто это? Где Дэйв, он не видит, слишком... «Ты в 2019-м. Всё в порядке, ты здесь в безопасности, друг, просто продолжай дышать». Чья-то рука на его руке, и... бетон? Подожди, где... Клаус моргает и обнаруживает, что лежит на полу. Прислонившись к мусорному контейнеру, он закрывает уши руками. Его лёгкие полны газа, сердце колотится в груди, и он слышит щёлк,щёлк,щёлк,БАМ,БАМ,БАМ. «Вот так, сынок, возвращайся ко мне, всё в порядке, вот так». В горле дрожит вдох, и Клаус выдыхает. И снова. И снова. Он в переулке, он видит заправку через дорогу и чувствует запах мусора позади себя. «Да, вот так, ты здесь, молодец». Рядом с ним кто-то есть. Мужчина, старик. Лет за восемьдесят? Он присел на корточки у плеча Клауса, его морщинистый лоб нахмурен от беспокойства. «Вот так, привет. Привет, ты меня слышишь, сынок?» Клаус дышит, проводя руками по лицу. Пальцы остаются влажными. «Сынок? Ты меня слышишь? Можешь назвать мне своё имя?» Его имя? Да, его имя... э-э... Четвёртый? Чёрт, нет, э-э... «К-Клаус». «Ну, привет, Клаус. Ты не против, если я положу руку тебе на плечо?» Против ли он? Он всё ещё не может думать, голова раскалывается, а руки трясутся. Он тупо кивает. Лёгкое давление ложится на него, и Клаус прислоняется к нему. Он смотрит на стену переулка, покрытую изодранными плакатами и годами грязи. Прохладный воздух ласкает лицо, и он чувствует, как его грудь начинает расслабляться. «Вот так, всё правильно. Ты в порядке, ты в безопасности». Клаус кивает. Чёрт, это было тяжело. И взялось из ниоткуда, что за хрень? «Что... что это было за дерьмо, это...» «Всё хорошо, друг. У какого-то парня машина дала осечку за углом. Должно быть, застало тебя врасплох, вот и всё». Ясно. Чёрт. Он думал, что справился со всем этим дерьмом. Прошло три года, мать его, он должен хотя бы видеть, когда это надвигается. В первые месяцы в шестидесятых было плохо. Но Клаус научился добавлять это в и без того гигантскую кучу травм, которую он таскал с собой. Теперь он, скорее, просто отключается. Ускользает за свои глаза только для того, чтобы Бен постучал ему по плечу и спросил: «Куда ты делся?», потому что, чёрт, теперь есть несколько вариантов. Ой. Старик снова говорит с ним. «Всё в порядке, Клаус, не торопись, всё хорошо». Клаус кивает в такт, вздыхает, затем поворачивается к своему спутнику. Он определённо пожилой мужчина, с седыми волосами, тёмными глазами и изборождённым морщинами лицом. На нём яркая рубашка на пуговицах, синие джинсы и кеды. Клаус может разглядеть татуировку, выглядывающую из-под рукава, и обручальное кольцо на левой руке. Он улыбается, рука всё ещё на плече Клауса. Сидя на корточках рядом с ним, его лицо открыто и искренне, и Клаус чувствует, как от него исходит беспокойство. Ах да, он ещё и мёртв. Клаусу стоило заметить это сразу: сейчас он их хорошо чувствует, даже если нет очевидных смертельных ран напоказ. Должно быть, он держит его в телесном виде, потому что рука парня ощущается твёрдой на его ключице. Как ему это удаётся? Кто он вообще такой... «Э-э... э, извините, эм... кто вы? Как вас зовут?» Парень улыбается шире. «Меня зовут Харви, Клаус. Приятно познакомиться». Он убирает руку с его плеча и протягивает её, так что Клаус приходится взять её и пожать. «Ты в порядке, сынок? Ты меня здорово напугал». Ха. Кто из них тут призрак, опять же? «Да, да, я... я в порядке, да. Простите, я не хотел, я имею в виду, такое иногда случается, я не хотел втягивать вас в это». Харви поднимает руки и качает головой. «Не беспокойся об этом. Я всё об этом знаю, друг мой». Он замолкает, пересаживаясь на землю напротив. Харви осматривает его с ног до головы, пока Клаус проводит руками по волосам, притянув колени к груди. Он хмыкает и складывает руки на коленях. «Где служил?» Ха. Клаус не может сдержаться. Он смеётся. Бровь Харви хмурится, и Клаус начинает объяснять. «Простите, простите. Просто это, э-э, намного сложнее, чем вы думаете». «Почему ты так говоришь?» Клаус вздыхает, кладя руки на колени. «Ну, для начала, вы мне не поверите». «Не знаю, друг», — говорит Харви. «Нет, правда, не поверите». «Попробуй, сынок. Ты первый живой, с кем я разговариваю за последние пять лет». В этом есть смысл. Эй, почему бы и нет. Клаус смотрит ему в глаза. «Наам, Долина Шау, 1968 год». Пауза. Клаус выдерживает его взгляд. Харви смотрит. Затем кивает. «Да ладно?» Он смеётся и осматривает Клауса с ног до головы. «'68-й, говоришь? 173-я?» Клаус моргает. «Да?» «Чёрт меня побери». Харви хлопает его по плечу. «Рота Д, отслужил два года. А ты?» Клаус снова моргает. «...3-й батальон... 10 месяцев». Харви улыбается, обнажая зубы и морщинки вокруг глаз. «Ну, каковы шансы?» Он на секунду становится серьёзным. «Не хочу показаться смешным, друг, но ты выглядишь ужасно хорошо для этого. Моему мужу очень хотелось бы узнать, какой у тебя режим ухода за кожей». Клаус смеётся, зачёсывая волосы за ухо. «Да, э-э, ну, это долгая история». Харви разводит руками. «Мне некуда спешить». Это правда. Чёрт с ним, это может скрасить его ночь. «О, вы знаете, случайно украл машину времени. Оказался посреди зоны боевых действий, выплюнуло с другой стороны. Если честно, у меня бывали отпуска и похуже». Не бывали. Харви, кажется, обдумывает это мгновение, прежде чем пожать плечами. «Звучит как та ещё ночка». Клаус моргает. «Вы мне верите?» Харви кивает. «Сынок, я умер от сердечного приступа полдесятилетия назад. Какую бы магию ты тут ни творил, ты с таким же успехом можешь быть путешественником во времени». Справедливо. Дыхание Клауса немного выровнялось, и он осматривается. Что бы он ни делал, он всегда оказывается в переулке. Лучше сейчас на этом не зацикливаться, ему нужно отвлечься, иначе голова взорвётся. Он обращается к своему новому любимому, хоть и немного ущербному, механизму справляться с проблемами. «Так что, Харви, почему бы вам не рассказать о себе?» Харви поднимает бровь. «Думаю, из нас двоих твоя история жизни будет более интересной, тебе не кажется?» Опять же, он, вероятно, прав, но сейчас не самое подходящее время выкладывать всё грязное бельё Клауса. «О, не знаю, уважьте меня. Уверен, у вас была бурная и долгая жизнь», — слабо подталкивает он, подмигивая. Харви хмурится. «Ну, если ты уверен». Клаус уверен. Харви родился в маленьком, никому не известном городке за пределами города. Он был против войны, использовал колледж, чтобы избежать призыва, и даже пытался разыграть «карту гомика», чтобы избежать службы. К сожалению, ему нужно было это доказать, и Харви совершил ошибку, не перепрыгнув через стол и не сунув язык в рот экзаменатору. Сам виноват. Его отправили служить, он отбыл два года и был выброшен обратно в Штаты без семьи, без денег и без планов. Некоторое время он жил на улицах, пока его не приютили несколько активистов GRA, с которыми он познакомился возле бара, и жил, цитирую, в «Качественной Коммуне для Квиров» в течение нескольких лет. В конце концов, он встретил своего будущего мужа, который раньше скрывал свою ориентацию, с бывшей женой и десятилетним ребёнком, после чего они съехались и начали совместную жизнь. Продал несколько картин, завёл несколько друзей, прожил «долгую-предолгую жизнь». «Теперь я просто жду, когда Марв поторопится и сыграет в ящик, пока все хорошие места на небесах не заняты». Клаус усмехается. Ему нравится Харви. Если бы они встретились в Нааме, они, возможно, поладили бы. Он не слеп к совпадениям в их жизненных историях, и его прямой, но мягкий подход успокаивает его сбитое сердце с каждой минутой. «Да, конечно, у меня там много друзей, которые меня ждут, с войны, из-за кризиса и так далее. Хорошие люди, много хороших людей, ушли слишком рано. Несправедливо, когда Бог забирает их молодыми». Клаусу приходится прикусить язык, чтобы не огрызнуться. Что-то вроде «боюсь, ей на это наплевать». Вместо этого его мысли возвращаются туда, куда их утащило несколько мгновений назад. Нет, плохая идея. Клаус вдыхает, сжимая в руке цепочку на шее, позволяя холодному металлу обжигать кожу. Харви осматривает его с ног до головы и кивает, понимая. «Ты потерял там кого-то, парень?» Да, да, можно и так сказать. И тут что-то падает свинцовым шаром в его желудок. Это стыд? Вина? Это... горе. Почему это всегда горе? «Мне неловко спрашивать, но, э-э, ты не можешь... эм, видеть их? Как видишь меня?» Клаус шмыгает носом и качает головой. Он упрямо смотрит на кирпичную стену напротив. «Ах, понимаю». Они сидят в тишине минуту. «Каким он был, твой, э-э, друг?» Да. Каким он был? Прошли годы, но Клаус представляет его, как будто видел вчера. Он улыбается, положив руки Клаусу на бёдра, качая головой над чем-то нелепым, что сказал последний. Клаус всё ещё видит это. То, как его волосы правильно завивались в сильную жару. Маленький промежуток между зубами. Родинка на левом колене в форме Перу. Подмигивает ему во время марша, шепчутся друг с другом в своих койках, за палатками, в клубных туалетах. Так нежно держит его лицо, словно он сделан из стекла или чего-то ещё хрупкого, блестящего и драгоценного, когда притягивает его к своим губам. Дёргает его за волосы и касается его как надо, прямо там в кустах за медпунктом, пока он кусает губу, чтобы не издать ни звука. Строят планы. Планы выбраться, начать всё сначала. Никакого Реджинальда. Никакого дяди Брайана. Никакой Академии Амбрелла. Никакого конца света. Только они. Клаус и Дэйв. Они найдут место в Штатах. За городом, в сельской местности, чтобы никто не обратил на них внимания, и Дэйв мог видеть звёзды. Они заведут собаку, может быть, сад. Дэйв будет чинить людям дома. Клаус... он на самом деле не знал, чем будет заниматься. Гончарное дело? В детстве он рисовал. Если честно, ему было всё равно. Мысль о жизни, любой жизни, в шестидесятых с его солдатом была для него достаточной. Тогда у него ещё был чемодан. Каждую ночь он ощупывал его ногами под своей койкой. Он понятия не имел, как он работает, куда его забросит, если он снова рискнёт и откроет его. Но иногда, когда бушевала стрельба, а Дэйв что-то бормотал во сне, Клаус задумывался. Может быть, если он откроет его, он сможет взять Дэйва с собой, в будущее. Они могли бы снять квартиру и купить телевизор. Они могли бы держаться за руки, целоваться и трахаться, ни разу не оглядываясь. Где Дэйв мог бы быть его, полностью его, и мир даже глазом не моргнул бы. Это звучало здорово. Дэйву понравится 2019 год. Ему понравятся фильмы, музыка, круглосуточный Макдоналдс. Клаус иногда представлял их, идущих рука об руку, как те сопливые романтики, которыми они были, занимаясь всеми милыми глупостями, которые могут делать пары, по улицам, где он блуждал в свои двадцать с небольшим. Не в одиночестве, не в окружении мёртвых, а с Дэйвом. С кем-то живым, осязаемым и настоящим, кого можно назвать своим. Но тогда ему пришлось бы объяснять. Не Дэйву. Он знал всё: о призраках, об Академии, о путешествии во времени. Он видел, как Клаус появился, покрытый кровью, потом и полотенцем, и знал, что история Клауса о «сбежавшем военнопленном» — полная чушь. Когда он спросил его об этом в ту первую ночь, когда они поцеловались, Клаус не смог заставить себя солгать. Дэйв видел его, всего его, и маска, которую он так легко создал для себя и носил всю свою жизнь, соскользнула с лёгкостью. Он поверил ему; по крайней мере, он не ушёл, не назвал его лжецом. Понял ли он всё до конца, Клаус так и не узнает. Нет, проблема была не в Дэйве. А во всех остальных. Он любил своих братьев и сестёр, по крайней мере, в теории, и ощущал пустое место, где должен был быть Бен, как ноющую боль. Он часто поворачивался в сторону, чтобы бросить многозначительный взгляд своему вечно присутствующему брату, но обнаруживал себя в одиночестве. После стольких лет с братским ангелом за плечом к этому приходилось привыкать. Но он знал, где они, чёрт возьми, он готов был поспорить, что они даже не заметили, что он ушёл. Может, Бен задавался вопросом, что случилось; он, вероятно, всё ещё сидел в том автобусе, гадая, куда, чёрт возьми, на этот раз запропастился его брат. Но, честно говоря, он думал, что они, должно быть, испытали облегчение, что им не нужно какое-то время за ним присматривать. Тогда мысль о том, чтобы больше никогда не увидеть своего призрачного брата, казалась далёкой, потому что в его голове Бен всё ещё был там, ждал его в будущем. Может быть, если Клаус сделает что-то сумасшедшее, например, бросит курить или пить (ха!), он проживёт достаточно долго, чтобы увидеть его снова. Эта жизнь, с Дэйвом, в далёком прошлом? Ну, это был шанс начать всё сначала. Никакой истории, которая могла бы его настигнуть, тёплая рука, которую можно держать, и будущее, которое не должно закончиться в грязном переулке. Ха. Сейчас... пусто было думать о том, как искренне он этого хотел. Как близко это было, насколько реальным это почти могло стать. Клаус потерял всё. Всё это буквально истекло кровью у него на руках, три года назад. Когда он думал об этом, лёжа в задней части своего хиппи-автобуса в 1961 году, он знал, что любой шанс на ту причудливую, обычную, идеальную маленькую жизнь был упущен. Вместо этого он сосредоточился на варианте Б. Он и Бен застряли. Он сразу перешёл в режим выживания в 1960 году, кивая и используя любую возможность, чтобы убраться с улицы и попасть в объятия того, кто первый его примет. Каким-то образом он заполучил себе культ, простите, альтернативное духовное сообщество, после того, как продемонстрировал несколько фокусов для каких-то богатых старых белых людей. У него бывали работы и похуже. Он плыл по течению, рассеянно ожидая, когда Пятый или кто-либо из его братьев и сестёр явится за ним, если они, конечно, ещё живы. Бен призывал его оставаться позитивным. Клаус дрейфовал, и да, это дело с гуру хиппи явно выходило из-под контроля. Но даже его брат должен был признать, что это было лучше, чем его предыдущие условия жизни в 2019 году. И тайно, глубокой ночью, когда его поклонники спали, а он и Бен сидели одни на крыше автобуса, он осознал кое-что. Идея, от которой, несмотря на то, что более регрессивные, логичные части его мозга твёрдо шептали против, он не мог отказаться. Он был брошен, снова застрял в другом времени, но это была возможность. Идеальная, нелепая, чертовски глупая возможность. Он не был уверен, когда впервые понял, что Дэйв, его Дэйв, всё ещё жив там, в прошлом. Он был бы совсем ещё ребёнком и понятия не имел бы, кто такой Клаус. Чёрт, он даже не знал, что существуют другие люди, такие как он, как Клаус. Но он всё ещё был здесь. Если бы Клаус поговорил с ним, как-то достучался до него, Дэйв никогда бы не оказался на том холме в Нааме. Он мог бы спасти его. Он бы жил. Он бы жил. Это двигало каждым его шагом. Проталкивало через каждое прикосновение, каждый вопрос, каждое удушающее мгновение, что принесли те последние месяцы в культе. Он цеплялся за это, когда мир становился слишком громким: то ли от призраков, которых притягивала его новообретённая трезвость, то ли от постоянного шума, который его тупой мозг никак не мог отличить от лопнувшей шины автобуса или яростного артобстрела. Он мог прорваться, пройти сквозь туман прошлого ради него. Ради его Дэйва. Клаус знал, что, если всё получится, он больше никогда его не увидит. Если бы Дэйв не пошёл служить, он бы никогда не встретил Клауса. Никогда бы не узнал в нём никого, кроме того странного хиппи, который пристал к нему с просьбой не записываться столько лет назад. Он бы отпустил его, потерял навсегда, пожертвовал одной из немногих хороших вещей, которые его силы могли когда-либо предложить. Шансом увидеть его, сказать ему, что любит. Что ему жаль. Но ему было плевать. Это того стоило. Всё стоило того, если Дэйв будет жив. К тому же, в последний раз, когда он призвал призрака, он запер его здесь навечно. Клаус и Бен отдалялись друг от друга с каждым днём, и Клауса не покидало всепоглощающее чувство вины за то, что он навсегда лишил Бена шанса на свободу, на покой. Он любил своего брата, знал, что должен быть более благодарен за то, что тот был рядом, бок о бок. Но он не мог задерживать Дэйва вдали от света, который , уж кто-кто, а он-то заслуживал. Но теперь это не имело значения, потому что он провалился. Как и всё, что он делал, Клаус только всё испортил. Он отравляет всё, к чему прикасается, ломает всё драгоценное, что держит. Бесполезный. Чертовски бесполезный. Харви выжидающе смотрит на него. Он задал вопрос. Так, э-э... «Он был... его звали Дэйв. Он был первым парнем, которого я увидел, когда я, э-э, приземлился», — Клаус чувствует жжение в горле. «Он любил играть на гитаре, Фрэнка Герберта, и жарил всё, что ел, если мог. Он...»Чёрт, перестань плакать. «Он был красивым, добрым, сильным, и он...», — Клаус делает судорожный вдох. «…он был чертовски хорош в постели». Харви смеётся над этим, но его рука снова на плече Клауса, узловатые пальцы поглаживают его по руке. Он о чём-то размышляет секунду, осматривает Клауса, затем смотрит в глаза и кивает. «Мой друг, Робби, он делил со мной койку полгода. Невысокий паренёк, едва двадцать один, с самыми красивыми карими глазами, что ты видел. Ужасно боялся летучих мышей, чуть не обделался, если бы одна залетела в палатку». Да, Клаусу знакомо это чувство. Эти маленькие засранцы были повсюду. «Он был первым, кого я взял в постель. Конечно, я и до этого знал, кто я, но Робби забрал мою невинность, как положено». «Он любил джаз, его отец был контрабасистом, и он напевал что-то себе под нос каждый вечер перед сном». «Однажды утром я помахал ему, когда он уходил в патруль, и он не вернулся». Клаус смотрит на него. «Мне жаль». Харви отмахивается. «Я не видел, что случилось, но, клянусь, я больше никогда не мог слушать джаз. Я любил его раньше, но каждый раз я просто видел его лицо, видел его тело, и я...», — он замолкает, собираясь с мыслями. «Война — это ад, сынок. Ты не можешь оставить всё это позади, кое-что хочет остаться с тобой». Разве не правда. «Это...», — Клаус замолкает, но Харви кивает: «...становится легче? Всё это дерьмо, я... я даже не знаю, с чего начать, это просто...», — он пожимает плечами. «Это так много, каждый раз, когда мне кажется, что я взял это под контроль, оно просто...», — он разводит руками. Харви задумывается на секунду. «Оно никогда не исчезнет. Я не буду тебе лгать, Клаус», — он крепко держит его за плечо. «Но становится легче». Харви снова вздыхает. Он действительно выглядит на свой возраст, но кажется таким надёжным и стабильным, и Клаус не может не впитывать каждое его слово. «Когда я только вернулся, было... было плохо, скажу тебе. Но те ребята? Те, что меня приютили? Чёрт, без них Бог знает, что бы со мной стало». «Мне нужны были люди, другие живые люди, чтобы держать меня на земле, чтобы поддерживать во мне жизнь». Харви смотрит ему прямо в глаза: «У тебя есть кто-то такой?» Есть ли? Ему приходится задуматься на секунду. «Вроде того? Если честно, у меня довольно большая семья. Я вообще-то один из семерых». Харви присвистывает. «Да, но, э-э, мы не близки. Ну, стали ближе из-за... кое-чего, но я, э-э...», —как бы это сформулировать, чтобы не прозвучать как самодовольный нытик? «...я не очень-то туда вписываюсь». Он замолкает, затем добавляет: «Мы с одним братом, Беном, были как бы близки? Но это как-то... сложно». Он вздыхает. «К тому же, он теперь ушёл, отправился дальше». Если Харви и удивляется, почему Клаус не может поговорить и с Беном, он об этом не упоминает. Вместо этого он чешет затылок. «Так эта твоя семья, они правда не близки с тобой? Не знают, где ты пропадал?» «Эм...» Знают ли они? Клаус не то чтобы скрывал это. Пятый точно знает. Он вскользь упомянул Дэйва Эллисон и Ване. Но он не был откровенен насчёт своего состояния. Бен знал. Но сейчас это ему не поможет, верно? «Не, э-э, не совсем. Хах, у них есть дела поважнее, чем моё бесконечное шоу уродов». Клаус смеётся, но в смехе нет веселья. Харви хмурится. «Ну, если это так, то они, по-моему, очень зациклены на себе». Клаус усмехается, на этот раз искренне. «Но если они не знают, ты должен им рассказать. Я представляю, что они все такие же странные, как ты, но не думаю, что они умеют читать мысли». Хм. Клаус задумывается. Он никогда по-настоящему не скрывал всего своего дерьма. Напротив, он чаще всего смеялся над этим, шутил, использовал это, чтобы разрядить обстановку. Но он знает, что это всё игра, и, возможно, совсем крошечный, до сих пор не услышанный крик о помощи скрывался за его выходками. Но эй. Что он знает? У его братьев и сестёр полно своих проблем, своих травм, связанных с отцом/силами/путешествиями во времени, с которыми нужно разобраться. Им нужно сосредоточиться на общей картине, а Клаус никогда не был и не будет частью этой общей картины. Харви всё ещё говорит: «Тебе нужны другие люди, друг мой. Если я чему-то и научился, так это тому, что нужно делиться ношей. Нести её дальше, строить свою жизнь, даже если начинаешь с нуля». Он прав. Это так просто, так очевидно, когда слышишь это вслух. И он слышал это миллион раз. Сколько раз он закатывал глаза, когда Бен шептал: «Просто позвони Диего, пусть заберёт тебя» или «Ваня где-то рядом, забудь о её чёртовой книге, тут слишком холодно», или однажды: «Папа уехал, и даже Лютер тебя не выгонит, давай же...». Он иногда сдавался: просил Диего о диване или Ваню о её ванной, и один раз, всего один раз, Лютера о его, простите, Папиных деньгах. Но почему это так тяжело? Ну, он знает почему. Годы неприятия делают своё дело. Он знает свой вечный статус семейного разочарования, и к тому же, не похоже, что его братья и сёстры хотят с ним общаться... Стоп. Голос, не похожий на его собственный, поднимает руку. Это ведь неправда, верно? И какая-то другая, незнакомая часть не может не согласиться, хоть и неуверенно. Да. Пятый вёл себя как придурок в последнее время? Тоже да. Его семья сейчас немного занята спасением мира, чтобы обращать внимание на такую мелочь, как чувства. Но он думает о Диего, который ждал его в главной комнате до самого рассвета, ворчанием и обеспокоенным взглядом указывая ему на еду. Он думает об Эллисон, прыгающей в его бассейн, потому что она просто не могла подождать ещё пару секунд, чтобы броситься к нему в объятия. А потом, позже, у неё дома, напиваясь вместе на кухонном полу, плача о мужчинах, апокалипсисе и обо всём остальном. Он думает об обеих сёстрах, смеющихся и танцующих так, как они, возможно, не делали годами, а то и никогда, в пустом салоне, забывая о своей чёртовой жизни хотя бы на минуту. Он думает о тесной поездке на машине в снега и о том кратком моменте облегчения, когда они все, ну, почти все, думали, что вернулись домой живыми. «Я попробую». Он не ожидал, что это вырвется. Он поворачивается к Харви, который немного улыбается. «Да?» Да. «Я... я не знаю как, но я попробую». Харви кивает, его морщинистые глаза хмурятся в знак одобрения и, возможно, даже с небольшой гордостью. «Хорошо, хорошо. Оно того стоит, парень, я тебе говорю». Клаус улыбается, затем осматривает своего нового друга с ног до головы. «Спасибо, за то, что нашли меня, я имею в виду. Я не знаю, каковы были шансы, что вы окажетесь здесь, но...» «О нет, я жил на другом конце города». Простите, что? «Подождите, тогда почему вы...?» Бровь Харви хмурится, как будто это очевидно. «Я просто занимался своими делами, смотрел, как мой Марв готовит ужин, когда, ну, не знаю, я почувствовал это притяжение, почувствовал, ну, тебя?» Вот как. «Подождите, правда?» «Да, и тут же я оказываюсь прямо здесь и нахожу тебя в панике». Упс. Как, чёрт возьми, Клаусу это удалось? Его силы выходят из-под контроля, когда он эмоционален, это он теперь знает. Может, в своей панике он что? Подал сигнал бедствия? Как это вообще звучало? Что-то вроде спектрального объявления на Avito с призывом к бывшим бездомным квир-ветеранам Наама в пределах трёх штатов. Запоминающе. Когда-нибудь он поймёт, как работают его дурацкие силы. Он качает головой, затем протягивает руку Харви. «В любом случае, спасибо. Уверен, у вас есть дела поважнее, чем быть моим терапевтом-наставником». «Как я уже сказал, я мёртв, сынок. Дел не так много. Рад помочь, к тому же...» Он нежно улыбается. «Всегда приятно встретить такого же, э-э, единомышленника по духу». Клаус смеётся и встаёт на дрожащих ногах. Он не знает, как закончить эту маленькую встречу. Обычно к этому времени Клаус уже махал бы своему новому приятелю, отправляя его в призрачное небытие, и весело шёл домой, но Харви никуда не собирается. Кроме как прикончить его мужа, Клаус мало что может сделать, чтобы помочь ему уйти. Но уже поздно, и его планы на ранний сон окончательно рухнули. Поэтому он полунеловко протягивает руку. Харви качает головой и заключает его в объятия. Он холодный, и Харви определённо мёртв, но Клаус чувствует, как что-то в его горле сжимается, когда невысокий мужчина крепко обнимает его за талию. Его новый друг отстраняется и хлопает его по руке. «Ну, если тебе что-то понадобится, Клаус, звони, хорошо?» Клаус кивает, на удивление искренне. «Чёрт возьми, обязательно. Спасибо за, э-э, всё». Харви улыбается. «Не за что, береги себя». Клаус машет рукой, и Харви исчезает из виду. Ну, это был насыщенный вечер. Если Клаус не был готов ко сну два часа назад, то теперь он точно готов. Бедный Диего будет гадать, где его носит. Клаус фыркает. Он собирается свернуть в переулок, чтобы положить конец страданиям брата, когда на него падает тень. Сначала Клаус думает, что это снова Харви, вернувшийся по какой-то причине, но щурится, чтобы различить их очертания. Это мужчина, невысокий, одетый в красный блейзер, руки свободно висят по бокам. Стоп, подождите, он похож на... Он подходит ближе. О чёрт. О чёрт, чёрт, чёрт, это... Рядом с ним кто-то ещё. У неё тёмные волосы, собранные в высокий хвост, и она одета в такую же красную униформу, как и фигура, мужчина, призрак, рядом с ней. Он говорит, спокойно, но твёрдо, голосом, до боли знакомым. «На твоём месте я бы не двигался». К чёрту этот шум. Клаус оборачивается и, о чёрт, там ещё одна женщина. Блондинка, с разноцветными глазами и веснушками на лице. Она стоит по пояс в стене, но Клаус сразу понимает, что она не мертва. Он инстинктивно пригибается. Она пытается схватить его за воротник, но промахивается, и каждый нерв, который воспламенился ранее, приходит в действие. Он выбрасывает руки, пытаясь отмахнуться от неё, но она сильная, а Клаус всегда был любовником, а не бойцом. Однако он бьёт её кулаком по лицу, и она шатается назад, но у него нет времени праздновать свою победу. Рука подкрадывается сзади, мягко ложится на его шею, и внезапно Клаус чувствует себя так, так сильно уставшим. Мир начинает кружиться, и что-то тёплое и острое растекается по его позвоночнику. Когда мир погружается во тьму, последнее, что видит Клаус, — это лицо его мёртвого брата, с любопытством смотрящее на него сверху.