Война сердец. Магия Тьмы

      Масляные фонари бросали отсветы на крыши домов, а мостовую запрудили кареты и толпы горожан, что несли в руках свёртки, коробки и картонки с рождественскими подарками и сластями. Кучера то и дело прогоняли зазевавшихся на дороге пешеходов щёлканьем хлыстов или криком.       Такая картина развернулась перед Данте и Октавией, когда они, невидимки, материализовались у особняка, тёмного и чопорного, укрытого от суеты улиц за каменной оградой. Деревья вокруг были украшены гирляндами, а на калитке висел венок из остролиста с вплетёнными в него красными яблоками. Вот оно что! Сочельник!       Данте с Октавией просочились сквозь ограду и наткнулись в саду на тегу — гигантскую чёрно-белую ящерицу. Она притаилась под кустом и глядела на них в упор, но Данте усомнился, что рептилии могут видеть призраков.       В гостиной, заставленной дубовой мебелью, шли приготовления к Рождеству: горничные в чепцах и белых передниках натирали до блеска паркет; смахивали пыль с тёмных, расшитых кручёным шнуром, портьер; расставляли всюду канделябры со свечами; развешивали гирлянды на перилах лестницы, широченной и устланной коврами. Дворецкий — старичок в ливрее и перчатках — наряжал гигантскую ель яблоками и орехами, обёрнутыми в позолоченную бумагу, пряничными звёздочками и сердцами, иногда отвлекаясь на раздачу приказаний:       — Беа, аккуратнее с фарфором, на котором нарисованы лебеди! Это семейная реликвия!       — Рита, не испачкайте праздничную скатерть! Упаси господь, сеньора Эусебия обнаружит хоть пятнышко. Головы тогда нам не сносить!       — Глория, натирайте паркет лучше! В нём должны отражаться не только свечи, но и наряды гостей, будто в зеркалах!       — Можно подумать, они этих гостей пригласят! — фыркнула молоденькая горничная, чьё симпатичное лицо уродовали оспинки. — «Рождество — семейный праздник и нечего посторонним делать в этом доме!» — хозяин вечно так говорит. А потом они удивляются, что их все считают нелюдимыми да побаиваются сеньориту Виситасьон замуж брать.       — Ох, юной хозяйке сейчас не до замужества! Она такая рассеянная теперича, не удивлюсь, если пропустит даже собственные похороны! — крикнула худосочная служанка, натирая паркет с таким усердием, что пот с неё лился градом.       Но под взглядом дворецкого — брови его подпрыгнули над очками — умолкли и та, и другая сплетницы.       — Вопиющее безобразие! Языки без костей, будто воспитывались не в хозяйском доме, а в джунглях среди мартышек, — с достоинством сказал он и забрался на стул, чтобы повесить на ель пряник в форме солнца.       А Октавия поманила Данте за собой. Пролетев через первый этаж, они вышли на задний двор и наткнулись на мужчину и женщину, что стояли под кроной цветущей жакаранды.       — Я так и думала, — вздохнула Октавия. — Я ошиблась с датой.       Они подлетели ближе. Чёрные волосы девушки покрывали цветки жакаранды, точно она прибыла из страны снегов. Её мрачная красота урождённой испанки напоминала человека, которого Данте не хотел бы видеть никогда, — Кларису, женщину-кошку. Высокая и статная, она была одета в тёмно-бирюзовое платье со стомакером и юбкой, перехваченной сзади бантом. Мужчина выглядел старше и почти касался головой кроны дерева. Алый камзол; белая рубаха с кружевными манжетами; широкие, до колен, штаны и сапоги из кожи буйвола — костюм его походил на одежду богача, но смуглое, немного обветренное лицо, бородка, заплетённая в косичку, и крючковатый кинжал на бедре выдавали в нём грозу океанов.       — Послушайте, Виситасьон, не знаю, когда мы увидимся снова. Завтра я отплываю из этих краёв. Меня ждут острова Вест-Индии, — шепнул он, по мнению Данте чересчур пафосно.       Девушка всхлипнула.       — Ах, как мне жить без вас, Иберио?! Я так мечтаю, чтобы вы забрали меня с собой навсегда! — схватив его за руку, она прильнула к ней губами. — Вы не представляете, как мне осточертели этот дом и отец с его претензиями, и мама с её помешанностью на чистоте и манерах! «Вы должны вести себя, как благочестивая сеньорита, Виситасьон! — гадливо передразнила она кого-то. — Посещайте церковь и молитесь. Соблюдайте тысячи правил. Занимайтесь с учителем хороших манер, с учителем танцев, этикета, языка веера и языка цветов». Зачем? А никто не знает. Так принято, выполняйте. Я живу, словно в клетке, откуда не могу вырваться. Ах, Иберио, вы для меня всё! Вы — свобода, которой я лишена, моя единственная отрада в этом мире, — и она, встав на цыпочки, поцеловала его в губы.       Мужчина поддался больше снисходительно, чем влюблённо, будто сделал одолжение.       — Увы, Виситасьон, я обычный морской волк. Я состою на службе у короля и не могу забрать вас с собой в неизвестность. Моя жизнь полна рисков. Ничего романтического в ней нет, — ответил он с подчёркнутой грустью. — Вы привыкли к другой жизни, и всё, что я могу предложить, ах, увы, — это тайные встречи в дни моего возвращения на родину.       Он говорил нараспев, словно читал стихи, а Виситасьон смотрела ему в рот. Но интуиция Данте этому человеку не верила — не было в нём и толики чувств, только красивые слова.       — Но я не хочу тайных встреч! Мне этого мало! Я хочу… — порывисто воскликнула Виситасьон, но Иберио накрыл ладонью её губы.       — Не говорите так! Сами подумайте, если кто-то узнает о ваших встречах со мной, простым корсаром, ваша репутация будет погублена навеки!       — Не понимаю, почему всех так заботит моя репутация, — капризно надула щёки Виситасьон. — Я бы избавилась от неё с радостью! Ах, возьмите меня на корабль! — выпалила она громко.       — Что?       — Возьмите меня на корабль! Давайте уедем отсюда вместе!       У Иберио был такой вид, будто на него ушат помоев вылили. Он отвёл пронырливые, глубоко посаженные глаза в сторону и с минуту помолчал. Затем улыбнулся и выдал:       — Хорошо.       — Вы правда согласны увезти меня отсюда? — Виситасьон, почти взвизгнув, опомнилась и оглянулась — не слышал ли кто.       — Сегодня сочельник, день Адама и Евы. Отпразднуйте его с семьёй, дорогая, — слова Иберио звучали правильно, и не было в них дурного, но что-то в его манерах Данте не нравилось — этот человек вызывал антипатию. — А на рассвете приходите в таверну «Кашалот». Не забудьте вещи собрать, но не берите много. В Вест-Индии достанем вам обновок!       Он погладил её по голове, растрепав причёску, — на землю посыпались шпильки — и покинул сад, перепрыгнув через забор. Виситасьон стояла у дерева, глядя Иберио вслед, и щёки её алели.       Счастливая, она вернулась в особняк через кухню. В гостиной по-прежнему копошились слуги. Миновав их, Виситасьон взбежала по лестнице — бант на её платье развязался, и тонкая кисея волочилась за ней, как шлейф.       Октавия и Данте полетели следом. Удивительное ощущение, когда ноги не касаются пола, и ты паришь в воздухе — птица без крыльев.       Коридор на втором этаже отсутствовал. Его заменяла круглой формы комната, полупустая, за исключением цветастого ковра и четырёх канапе, обтянутых индийским шёлком. А по стенам располагались двери в жилые помещения.       Проникая сквозь каждую — большинство вело в спальни и комнаты отдыха, не менее чопорные и тёмные, чем сам дом — Октавия и Данте нашли Виситасьон.       В будуаре, обитом серо-вишнёвым бархатом, на воистину королевскую кровать была навалена гора одежды — открыв шкаф, Виситасьон выбирала наряды для путешествия на корабле.       Теперь, при свете трёхрожного канделябра, Данте рассмотрел её внимательней. Она действительно походила на ненавистную ему Кларису, но и отличалась от неё. Волосы длинные, немного вьющиеся, цвета сургуча; глаза крупные, жгуче-карие; лицо — надменное, но жила там и некая печаль, и горькая, будто тлеющая на углях теплота.       В дверях появилась другая женщина. Если бы не платье и чепец горничной, Данте решил бы: они с Виситасьон сёстры — с таким невероятным для служанки достоинством она вплыла.       — Сеньорита, что вы делаете? — она покосилась на груду платьев. — Мы же вчера, совместно с вашей маменькой выбрали для вас наряд к рождественскому ужину. Вы передумали надевать то великолепное лиловое платье? Ах, напрасно, сеньорита! Вы в нём ослепительно хороши!       — Оставь меня, Грасиэла, — Виситасьон вынула из-под кровати баул цилиндрической формы.       Служанка в недоумении следила за ней и, когда Виситасьон начала запихивать в баул дорожные платья, сорочки и ботинки для путешествий, воскликнула:       — Ах, не пугайте меня, сеньорита! Скажите правду, вы затеяли какую-то авантюру?       — Я уезжаю, Грасиэла. Навсегда, — шепнула Виситасьон, мечтательно прижав к груди клетчатую шаль. — Я уплыву на большом корабле, далеко-далеко… Что может быть прекраснее?       Прикрыв глаза, она закружилась по комнате, обнимая шаль, — та вторила её движениям, цепляясь бахромой за цветочные горшки.       — Погодите-погодите, вы что же, хотите сбежать с этим гнусным человеком? С этим головорезом, явившимся со дна океана, будто морское чудище? — всплеснув руками, Грасиэла подбоченилась, готовая воевать за честное имя хозяйки с любым, кто покусится на него.       — Не называй Иберио так! — топнула ногой Виситасьон. — Он не чудище. Он корсар, он служит Его Величеству!       — Это дела не меняет, — осталась при своём Грасиэла. — С разрешения короля или без — зариться на чужое добро, хоть на суше, хоть на воде — всё едино. Грабёж он и есть грабёж! И Бог всё видит!       — Ах, как ты не понимаешь, Грасиэла, я люблю его! — Виситасьон с размаху села на кровать, уронив всю одежду — ивовые прутья её панье громко хрустнули. — Из-за него я потеряла сон и покой. Когда он уплывает и не возвращается месяцами, я с ума схожу. А вдруг он попадёт в шторм или столкнётся с пиратским кораблём? У корсаров свои законы, свой кодекс чести, они плавают под знаменем короля, а настоящим морским разбойникам, пиратам, никакой закон не писан. Сегодня, когда Иберио предложил мне уехать с ним, я ни минуты не колебалась! Я вырвусь из этой клетки, что так гнетёт меня! И я буду счастлива, даже если утону в океане!       — Ничего с вашим Барракудой не сделается, — Грасиэла начала убирать раскиданную одежду в шкаф. — Дурные люди живучи. Умирают молодыми приличные да благородные. Вон весь город болтает, намедни карета Коста упала в овраг. Лошади взбесились и понесли, а у кареты колёса взяли да и разлетелись, и свалилась она с моста. Три дамы, что были в ней, сеньора Нативидад Коста, её нянька донья Хесуса и подруга сеньорита Клелия де Чендо-и-Сантильяно — все погибли, выжил один кучер. Выплыл из реки, а дам спасти не сумел, потонули они из-за своих безразмерных юбок. Вот что мода творит! А дамы ведь были благовоспитанные, честные, набожные. Сеньору Нативидад совсем девочкой выдали замуж за Ренцо Коста-младшего, сына хозяина издательского дома. Она и жизни-то не видала, как длинное платье надела, так сразу свадьба, муж, потом дети. А сеньорита Клелия ещё юная, девица на выданье. Родители её погибли, когда она и брат её младенцами были, бедняжки. Говорят, сын Фонтанарес де Арнау жениться на ней собирался. И вот такое несчастье приключилось. Хотя я так скажу, близкородственные браки — дело дурное. Потом дети рождаются хилые да болезные, помирают, ещё и говорить не научившись. Любому роду, каким бы благородным он не был, свежая кровь необходима.       — И зачем ты мне это рассказываешь? — закрыв дорожный баул, Виситасьон сунула его под кровать.       — Это я к тому, что гибнут неожиданно в основном люди хорошие, а такие, как этот ваш Барракуда, целы да невредимы остаются, хоть в шторм, хоть в чуму. Толстошкурый он, так что нечего и бояться, — и Грасиэла хлопнула дверцей шкафа.       К вечеру Виситасьон, надев платье из лилового шёлка с круглым панье, стомакером, украшенным золотыми пуговицами, и рукавами с воланами и кружевом, вышла в столовую.       Кроме Виситасьон, её брата Сельсо — юноши с волосами курчавыми, как у пуделя, — и их родителей: отца в напудренном парике и матери, ухоженной, чопорной, с виду лишённой эмоций, за столом никого не было. Канун Рождества семья де Видаль предпочитала проводить в своём малочисленном кругу. Они не посещали даже традиционную мессу, ограничиваясь ужином. Прислуживал им старичок-дворецкий, тот, что наряжал в гостиной ёлку. Вышколенный, с прямой спиной и идеальными манерами, он подавал то одно, то другое блюдо: жареную индейку, асадо, каштаны под французским соусом, фруктовые десерты с орешками. Виситасьон стойко выдержала трапезу с воздаянием хвалы Всевышнему, после чего все разошлись по комнатам в надеждах утром найти у ёлки подарки от Папы Ноэля.       Но Виситасьон ночью глаз не сомкнула, ходя по спальне из угла в угол. К рассвету, как и было условлено, она схватила баул и, с трудом его волоча, покинула особняк.       — Держись! — когда Виситасьон забралась в экипаж, Октавия взяла Данте за руку и они взлетели, подобно ветру. И вскоре уже сидели на крыше. Путешествовать на движущемся экипаже Данте ещё не доводилось. Забавно, главное не упасть.       Приехали они на окраину. Здесь не было жилых домов, только захудалые торговые лавочки и порт — о его близости извещал звон корабельных колоколов. Экипаж остановился у обшарпанной таверны. Деревянная табличка у входа гласила: «Путник, лишь с добрыми намерениями ты заходи в таверну «Кашалот»!».       Виситасьон, не задумываясь рванула туда, с усилием открыв дверь. А Октавия только головой покачала.       — И эта девушка станет моей невесткой! Разве приличная женщина ходит по таким злачным местам?       В таверне находились одни мужчины, пьяные и неопрятные — вся местная шушера: разбойники, что нападали на экипажи, кареты и горожан, оказавшихся на ночных улицах; гаучо, метисы, беглые преступники и корсары Его Величества Фернандо VI, а также пираты, выдающие себя за них.       Когда Виситасьон в полосатом дорожном жакете и юбке из тёмного сукна протиснулась в таверну, все посетители хором замерли — благочестивые дамы здесь были редкими гостьями.       Виситасьон стремительно подошла к хозяйке — очень высокой женщине, которая за деревянным прилавком-столом, прилаженным к камину, разливала горячительные напитки.       — Мне нужен сеньор Иберио! — заявила Виситасьон брезгливо.       — Что-о-о?! — прокричала хозяйка, наклоняясь так близко, что касалась носом щеки девушки. — Говори громче, ни черта ж не слыхать! Эти орут, этот бренчит! — она ткнула пальцем сначала в мужчин, которые за ближайшим столом резались в кости и горланили так, что балки под крышей тряслись, а потом в юношу-менестреля — тот, сидя в углу, играл на гитаре.       — Иберио, сеньор Иберио мне нужен! — повторила Виситасьон громче.       — Иберио? Не знаю такого.       — Он капитан корабля, корсар по прозвищу Барракуда! — вспомнила Виситасьон кличку своего возлюбленного.       — А-а-а, Барракуда! Так бы и говорила сразу. Он где-то тут ошивался совсем недавно, — хозяйка оглядела зал поверх головы Виситасьон. — Чего-то не вижу. Ну-ка, погодь, — водрузив на прилавок кружку с чем-то алкогольным — усатый пьянчуга мигом её схватил — она скрылась в дальнем помещении с криком: — Альбертина, плутовка эдакая, поди сюда! Ты где опять шастаешь, лентяйка паршивая?       Вернулась хозяйка быстро и с видом сконфуженным. Виситасьон нетерпеливо барабанила пальцами по прилавку, не снимая перчаток и не реагируя на косые взгляды мужчин.       — Помощница моя говорит, ушёл Барракуда, только недавно вот. Чуток вы разминулись.       — Куда ушёл, не знаете?       — С дочкой колбасника ушёл. Смуглая такая девица, наглая, что ворона уличная. Крус звать её. Колбасная лавка тут, неподалёку, рядом с лавкой зеленщицы и табачной лавкой. Эй, погоди! Ты куда? Хоть дослушай чего я говорю-то! — воскликнула женщина, но Виситасьон, подхватив юбки рванула к дверям. — Видали, как девки по Барракуде сохнут? — крикнула хозяйка игрокам в кости. — А он то с одной, то с другой, экий шельмец! Передерутся девки скоро, как пронюхают друг о дружке, только перья полетят. Сущий курятник! — и она рассмеялась.       Колбасная лавка находилась близко — через два дома на горизонте появилась табличка: «Мясо и колбасы от дона Макарио». Виситасьон решительно туда ворвалась. Но в лавке никого не было. Девушка в нетерпении бегала по тесной комнатке, где на витринах лежали куски мяса, стейки и нарезка, толстые сардельки, тонюсенькие колбаски и внушительного вида колбасы, сырые и копченые, варёные и солёные, с приправами и без. Виситасьон от запаха морщила нос, но не уходила.       Наконец внутри лавки скрипнула дверь и в комнату вошла смуглая девушка, на ходу застёгивая блузу. А следом появился Барракуда — с распущенными длинными волосами и взъерошенной бородкой. Поймав девушку в объятия, он поцеловал её в губы. Секунда, и они оба замерли — Виситасьон пялилась в упор.       Барракуда смерил её и цилиндрический баул у порога взглядом молчаливо-снисходительным. Не прошло и минуты, как Виситасьон кинулась в бой. Цап! Схватила соперницу за волосы и начала таскать её по полу.       — Я тебя убью, дрянь! Будешь знать, как уводить моего мужчину! — орала она.       Смуглая девица кричала и барахталась. В конце концов, она чудом вывернулась и, схватив кочергу, зашвырнула её в Виситасьон. Попала в витрину. Град осколков засыпал пол колбасной лавки, заставив женщин остановиться. Барракуда равнодушно заплетал бороду в косичку.       — Ах, ты куропатка в шелках! Я из-за тебя витрину расколотила! Чего я родителям скажу? Они мне голову открутят и даже не спросят: «Крус, зачем ты это натворила?».       Выудив из разбитой витрины палку колбасы, Крус ею стегнула Виситасьон по лицу. Но та, поймав колбасу руками, потянула её на себя. В перетягивание колбасы девицы играли долго. Волосы их были всклокочены, одежда порвана, а от криков и оскорблений дрожала вся лавка.       — Тоже мне фифа нашлась, платье богатое нацепила, а ведёт себя хуже любой торговки! Паскудница, за мужиком бегает с вещичками, себя предлагает! — Крус наконец-то завладела колбасой.       А Виситасьон схватила блюдо с сардельками и, как снаряды, начала метать их в соперницу.       — Я твою лавку раскурочу! Не лезь к моему мужчине! Он мой! Иберио мой, ясно тебе, грязнуля?!       Барракуда молча и невозмутимо курил трубку, стряхивая пепел под ноги, но, когда Виситасьон, обезумев, добралась до осколка витрины и пошла с этим оружием на Крус, целясь ей в глаза, он зашевелился. Быстро пересёк колбасную, вывернул Виситасьон запястье и отобрал стекляшку.       — Ты защищаешь эту плебейку? — вскинулась девушка. — И это после всего, что было между нами?! А ты ведь обещал, что мы уплывём сегодня вместе на корабле!       Хлоп! Барракуда так стукнул Виситасьон по щеке, что она упала навзничь.       — Так её, правильно! Её вообще убить мало! — радостно вскричала Крус.       Хлоп! Новая оплеуха пришлась на её лицо. И Крус упала рядом с Виситасьон с воплем: «А мне-то за что?!».       — За всё! Две глупые овцы! Хоть убейте друг друга, мне плевать! Вы мне не нужны, я знал женщин и получше! Не смейте меня делить! Я вам не торт!       Перешагнув через девиц, Барракуда покинул лавку. Соперницы валялись на полу, злобно сопя друг на друга.       — Он меня обязательно простит! — самоуверенно заявила Крус. — А тебя нет, аристократочка! Такие, как ты, настоящим мужчинам не нравятся! Не забудь папочке нажаловаться! Поглядеть бы, что он скажет, узнав, как его благовоспитанная дочурка по утрам в церковь ходит, а ночами бегает за Иберио Барракудой!       Виситасьон ответить не успела, хотя кулаки сжала, — в лавку вошли мужчина и женщина в огромных фартуках — родители Крус. Открыв дверь, они увидели разгром и ахнули, а потом задали трёпку обеим девицам. Крус отправили домой, грозясь выпороть хворостиной, а Виситасьон выставили на улицу и захлопнули дверь ей в нос.       — Как же я поплыву на корабле, я ведь вся растрепана?! — ныла она, сидя на пороге закрытой колбасной. — Какая невоспитанность! Семейка грубиянов! Выгнали меня, Виситасьон де Видаль! Выкинули, как хлам, и даже не извинились за свою дочь! Какие злые люди       Данте не знал, смеяться или крутить у виска пальцем.       — Кажется, я чего-то не понимаю в этой жизни, — молвила Октавия, глядя на помятую Виситасьон, что стряхивала грязь с юбки. — Девушка благородного происхождения дерётся за мужчину, катаясь в пыли, как собака. Вопиющее неуважение к себе! И мой сын на ней женился! — она, негодуя, оттопырила нижнюю губу. — Ни один мужчина не стоит такого унижения. Это они должны за нас драться! Я смотрю, тебе весело, — осудила она ухмылку Данте. — Тоже любишь, когда женщины из-за тебя дерутся?       Он лишь фыркнул. Единственная женщина, которая его интересовала — Эстелла однажды тоже подралась из-за него с родной сестрой. И она была великолепна в этой неистовой ревности! Но они любили друг друга, а у Виситасьон с этим мужчиной по кличке Барракуда отношения далеки от любви истинной.       За размышлениями Данте чуть не отстал от Октавии — та уже летела за Виситасьон, которая, прикрыв шляпкой остатки причёски, шла по тротуару и волокла свой баул. Но путь её лежал не домой. Пробравшись сквозь насаждения араукарий, она явилась на причал — вздумала догнать уже отплывающий фрегат Барракуды с красно-чёрными парусами.       Виситасьон долго бежала по берегу и махала руками, крича: «Подождите меня! Это же я! Стойте! Ты обещал взять меня с собой, Иберио! Как же так?». Но фрегат, издевательски загудев, уплыл без неё.       Грасиэла только руками всплеснула, через пару часов найдя хозяйку в спальне на кровати, побитую, зарёванную и в драном платье.       — Вы где были-то? Вас что, лошадь сшибла? — распричиталась она.       — Вроде того. Эта лошадь по кличке Крус, дочка хозяев колбасной лавки. Жаль, что я не повыдёргивала ей все копыта, — мрачно сказала Виситасьон и спрятала лицо в подушку.       — Так вы видели своего разбойника?       — Видела. С ней и видела. Из-за этой паскуды я не смогла уплыть с ним. Даже рассказать главное не успела. О том, что он скоро станет папой.       Грасиэла выронила из рук стопку отглаженного постельного белья.       — Что вы сказали, сеньорита?       — Что слышала. Я беременна. А Иберио ничего не знает, потому что я хотела сделать ему сюрприз, рассказать после того, как корабль отплывёт от берега. Это дочка колбасника во всём виновата! Надо было сжечь её лавку вместе с ней! — она застучала кулаками по перине. — Если отец узнает о ребёнке, он меня убьёт! А маме не поможет ни одна нюхательная соль! — и она зарыдала.       — Кажется, нам пора вновь перемещаться, — услышал Данте голос Октавии. Она вынула часы Риллеу — прокрутила дважды. — 18 августа 1756 год, поместье де Видаль в Мендосе! — сказала Октавия, и их с Данте снова заглотила дымка времени.