Война сердец. Магия Тьмы

      Городок Мендоса, куда они попали, напомнил Данте «Лас Бестиас». Раскидистые поля без конца и края, что утопали в фиолетово-апельсиновом горизонте. Домики-асотеи с плоскими крышами, тесные, но уютные лавочки торговцев, маленькая белая церквушка и люди простые и приветливые. Женщины в чепцах, мантильях и нанковых платьях, блузах и фартуках затыкали юбки за бедра, распускали волосы, а в руках носили плетёные корзины. Мужчины в холщовых штанах и рубахах, бородатые, с мачете и кинжалами, в шляпах и пончо, рубили дрова, скакали на лошадях и охотились на дичь.       У Данте сердце защемило от желания вновь ощутить себя частью мира. Оседлать Алмаза и помчаться по зелёному полю навстречу солнцу — золотому блюду, утопающему в горизонте.       Домик с крышей-асотеей и деревянными столами во дворе — обычными досками, положенными на козлы — именовался эстансией «Ла Роса». В саду у цветочных клумб возились девушки-батрачки в передниках и бродили утки и куры, а у порога стояли две женщины. Одну Данте узнал — то была Грасиэла, служанка Виситасьон. Одетая в крестьянское платье, фартук и соломенную шляпу, она держала в руках младенца, закутанного в одеяло. Ребёнок не издавал ни звука. Вероятно, он спал.       Другая женщина походила на цыганку — множество цветных шалей скрывали её фигуру. Из-под них торчала ярко-красная юбка. Увешанная бусами, смуглая, с непокрытой чернявой головой, выглядела она немолодо. И силу, исходящую от неё, Данте ощутил мгновенно. Ведьма?       Октавия хотела было подойти ближе, и он резко дёрнул её за локоть.       — Стой!       — Что? — не поняла она.       — Эта женщина, цыганка — маг. Я чувствую её силу, — шепнул он. — Вдруг она сможет нас увидеть?       — Это Нуна, тётка Эу, — спокойно объяснила Октавия. — Не знаю, маг она или просто знахарка, но, благодаря ей, я сейчас и общаюсь с тобой.       — А что она здесь делает?       — После того как Эу пропала, Нуна ушла из города. Она бродяжничала до смерти, выдавая себя за цыганку. Уж не знаю зачем, я не жила в те времена. И больше никогда её не видела.       — Сеньорита уснула. Роды тяжёлые были, она так устала, — пожаловалась Грасиэла. — Отец написал ей письмо, требует немедленно возвращаться — он подыскал сеньорите жениха. Бедная сеньорита Виситасьон! Она так страдала, любя этого головореза Барракуду! А теперь ей навязывают жениха, который ей не нужен. Он из очень богатой семьи…       — Она полюбит своего мужа, — промолвила Нуна сочным голосом.       — Дай-то Бог! — Грасиэла мягко качала ребёнка на руках.       — Судьба каждого написана высшими силами, — мрачно продолжила Нуна. — А я читаю будущее, даже не глядя на человека. Вот ты, например, Грасиэла, однажды станешь править в месте, куда стекаются заблудшие души, не нашедшие покоя в миру. А хозяйка твоя полюбит своего мужа. Будет счастлива она в браке, если новых глупостей не натворит.       — Да как их не натворить-то? — вздохнула Грасиэла. — Теперь есть эта девочка, — она кивком указала на младенца. — А сеньорита не может вернуться домой с новорождённой. Для всех она невинна и уехала в эту глушь, в поместье, по рекомендации лекаря. Так что с ребёнком нам придётся расстаться. Сеньорита так плакала перед родами, а как родила, велела мне унести девочку и не показывать ей. Я должна найти для неё хорошее место…       — Отнеси её в церковь Святой Марии де ла Пьедад, она там, в левой стороне города. Монахини найдут ей дом. А хозяйке отдай вот это, — Нуна сунула в ладонь Грасиэлы пузырёк с травяно-зелёным содержимым.       — Что это?       — Снадобье, которое заставит любого мужчину поверить в невинность женщины. Его стоит выпить перед брачной ночью, если хозяйка твоя пожелает сохранить доброе имя. Но у каждой хитрости своя цена, — предостерегла Нуна сурово. — Родит она лишь одного ребёнка. Все последующие умрут, и сколько раз она родит, стольких детей и похоронит.       — Это же чудовищно! — воскликнула шокированная служанка.       — Выбор за ней. Она может и не пить снадобье, — фыркнула Нуна. — Если, конечно, согласна на вечный позор и отлучение от общества и церкви, когда муж вернёт её родителям, как порченный товар.       И она переключила внимание на младенца в руках Грасиэлы. Сдвинув одеяльце, ткнула ребёнка пальцем в лоб.       — Эту девочку ждёт необычная судьба. Она потеряет свой дом дважды, и обретёт его в новой ипостаси, — Нуна вдруг уставилась на Данте и Октавию, что стояли за грушевым деревом. Данте готов был поклясться: она видит их. — У меня есть подарок и для этой девочки. Сила, которая ей понадобится однажды. Позволь, — Нуна взяла ребёнка и уложила на деревянный стол-доску. Вынула из котомки пузырёк с блестящим порошком и стилет.       — Дочь корсара. Храброе сердце, не знающее пощады, — стилетом она рассекла девочке кожу на лбу.       Грасиэла, вскрикнув, начала креститься, когда Нуна засыпала прямо в рану мерцающий розоватый порошок — в нём Данте узнал пыльцу фей. Тело ребёнка подёрнулось алой дымкой, и Нуна залечила рану мановением руки — и следа не осталось.       — Вот так, — завернув девочку в одеяльце, она отдала её перепуганной Грасиэле. — Церковь Святой Марии де ла Пьедад, — повторила знахарка и направилась к калитке. На полпути замешкалась у дерева, за которым притаились Данте и Октавия. — Ты пришла рано, — сказала она Октавии.       Грасиэла, обняв младенца, скрылась в доме — со стороны казалось, будто Нуна разговаривает с грушевым деревом.       — Эу потеряла память, — отозвалась Октавия.       — Этого следовало ожидать. Вы лишили её Сущности. Но есть одна невинная душа, что не находит покоя. Её можно поселить в теле, где Сущность мертва.       — Кто? — шепнула Октавия.       — Она была горничной в доме твоего мужа. Безвинно пострадавшая от рук палачей. Сущность женщины никогда не поселится в теле мужчины. Передай это своему чудовищу. Он не дал ей жить, не дал и умереть. До сих пор не пойму, что вы в нём находите.       — Джеральдина? — догадалась Октавия.       — Да! А ты кто? — обратилась Нуна к Данте, что стоял с открытым ртом.       — Мой правнук, — ответила Октавия вместо него.       — Похож на него! Игры со временем опасны. Можно доиграться, — предупредила Нуна и вышла за калитку.       Оглянулась снова.       — Через пятнадцать лет — в самый раз. Она чёрствая, как засохшая кукурузная лепёшка, пошла в отца. Научи её… любить, — и… Данте только моргнул, как Нуна исчезла.       — Я ничего не понял, — признался он.       — А пока и нечего понимать. Давай руку, мы перемещаемся.       Пунктом назначения оказался беленький домик, утопающий в тени коралловых деревьев. Две девушки играли в волан в саду; их смех звенел колокольчиками, спугивая с кустов бабочек и пчёл. Одна — смуглая, рослая, яркая брюнетка с хищным лицом — в ней Данте узнал Кларису. Изменилась со времён своего отрочества она лишь гардеробом. Нынче, вместо мужских одеяний, на ней было кисейное платье в зеленый цветочек и туфельки с лентами, крест накрест обмотанными вокруг лодыжек.       Наряд её подруги выглядел богаче — фиалковое платье из тафты с кружевом и рюшами. Ямочка на подбородке, необычный изгиб бровей, острый, как у птички, носик — Данте узнал и её — то была юная Амарилис.       Девушки заливисто хохотали, бегая за воланом, пока из дома не выскочил полноватый мальчик. Костюм из жёлтого атласа, рубашка с рюшами, туфли, чулки и бант на шее — настоящий маленький инфант.       — Лиси! Лиси! — крикнул он звонким голоском. — Мама говорит, чтобы ты заканчивала игры. Настало время полуденного чая! А потом придёт мисс Клэр, будет учить нас как молиться и произносить по-французски слово «сыррррр»! — прокартавил он и, хихикая, скрылся в доме.       Амарилис закатила глаза.       — Вот скукота! Опять читать Катехизис на французском! А Креспо так и норовит меня подколоть! С годами он становится всё невыносимее.       — Но ведь можно не ходить на урок французского, — ехидно заметила Клариса. — Давай сбежим!       Амарилис недоверчиво взглянула на неё.       — Мне кажется, мама разозлится, если я убегу из дома, когда придёт учительница Клэр…       — Но если вечером поплакать и пожаловаться, что тебе не нравится французский или учительница, родители пойдут на уступки.       Эти слова Кларисы склонили чашу весов в пользу побега. Амарилис больше не возражала. Нахлобучив шляпки, девушки на цыпочках пробрались к калитке. Открыв засов, они выскользнули из дома и побежали по узкой тропинке, что вела вглубь квартала. Когда на горизонте выросла улица Святой Мерседес — Богоматери Всемилостивой, у Данте сердце кольнуло. Они же в Ферре де Кастильо!       За улицей Святой Мерседес начинался Нижний город. Хохоча и подначивая друг друга, девушки рванули к мосту. И вскоре их ноги утонули в траве, что доходила до щиколоток.       Данте и Октавия летели следом, но Данте уже не забавляло путешествие в виде призрака. Сейчас он мечтал пришпорить Алмаза и скакать, скакать навстречу пылающему в небесах солнцу. Он было подумал, что свернут подруги к ненавистному ему дому — эстансии «Ла Пиранья» (чересчур знакомой была дорога), но те вышли на другую развилку.       — Сейчас время сиесты, и родители наверняка дома. Мама угостит нас вкуснейшими пирожками! — радостно сказала Клариса, а Амарилис лишь отмахнулась, когда очередная ветка стукнула её по голове.       — Что там за шум? — Клариса раздвинула заросли акаций.       Они пролезли сквозь кусты и вышли на открытую полянку. Вдали показался крестьянский домик, маленький и низкий. Но от его крыши шёл чёрный дым; раздавались вопли и топот лошадей.       — Кажется там пожар! — ахнула Амарилис.       — Мой дом горит! — Клариса рванула вперёд.       Амарилис в беде подругу не бросила. Скинув туфли, она подхватила юбки и босиком побежала по траве.       — Клариса! Клариса, стой! Подожди меня! Я хочу помочь!       Домик, крытый соломой, уже почти выгорел дотла. Окружала его толпа индейцев на конях. Забор был повален, а живность: куры, гуси, поросята частично пойманы и обезглавлены (тушки их висели на лошадиных боках), а частично валялись обугленными на земле. Данте чуть не взвизгнул, когда увидел головы мужчины и женщины со снятыми скальпами, насаженные на шесты.       — Помогите! На помощь, кто-нибудь!!! Не трогайте меня! Я никуда с вами не пойду!!! Клариса! Клариса! — он обернулся на истошный вопль.       Голос принадлежал Амарилис. Двое индейцев, скрутив ей руки, насильно сажали её на лошадь и кричали что-то на своём языке. Данте дёрнулся было вперёд.       — Ты не должен вмешиваться, — схватила его за руку Октавия. — Девушку жаль, но мы не можем ей помочь. Прошлое менять нельзя.       — Я знаю, — вздохнул он. — Но лучше бы я этого не видел.       Амарилис сопротивлялась отчаянно, пиналась, брыкалась, кусалась, но тщетно. Индейцы связали её веревкой и затолкали в рот тряпку. Перекинули через спину лошади, как тюк с вещами, и в этот миг ближайшие кусты шевельнулись. Оттуда выползла огромная каскавелла, шипя и постукивая трещоткой.       Индейцы быстро оседлали коней, а каскавелла, встав на хвост вертикально, поднялась на уровень с лошадью, где лежала связанная Амарилис. Открыла пасть. Она не укусила, нет — она высунула раздвоенный язык, и из него повалил красный дым. Он окутал тело Амарилис, и девушка потеряла сознание. А каскавелла быстро ретировалась в кусты и свернулась там кольцом — кожа её искрилась, и жёлтые глаза-лимоны блестели угрожающе.       Хлипкая соломенная крыша дома наконец обвалилась, но змея лежала в кустах, пока индейцы не скрылись, увезя свою добычу — убитых животных и полумёртвую девушку.       Когда наступила тишина, каскавелла оживилась. Гремя трещоткой, проползла она мимо голов мужчины и женщины на шестах, мимо тлеющих остатков дома…       — Жааааль, — прошипела она. — Но меня не жалел никто, никогда. И я никого не пощажу.       И она быстро-быстро замелькала в траве, уползая прочь.       — Права была Нуна, девочка пошла в отца, — прокомментировала Октавия.       Они долго летели за каскавеллой, наблюдая за ней с воздуха. У городского моста змея ударила хвостом об камень и превратилась в Кларису. А потом — ещё момент — и приняла облик Амарилис. Отряхнула платье, затолкала волосы под шляпку и побежала через мост.       Вскоре лже-Амарилис уже вошла в дом подруги, где столкнулась с мрачной женщиной в элегантном сером платье.       — Вы где были? Как вы осмелились прогулять урок французского?! — вскричала та, ударив девушку по лицу сложенным веером.       — Ах, мама, я была с Кларисой, мы гуляли… — кротко отозвалась лже-Амарилис, потирая ладонью красную щеку.       Мать поджала губы.       — Сколько раз я вам говорила — не водитесь с этой плебейкой! Она научит вас дурному! И вот, смотрите что происходит, вы уже прогуливаете занятия! С сегодняшнего дня вы наказаны. Будете сидеть взаперти целую неделю! И никаких игр и сладостей! Отправляйтесь немедленно в комнату и сидите тихо, как мышь!       Девушка начала подниматься по лестнице — деревянной, узкой, прижатой вплотную к стене. На площадке второго этажа она наткнулась на Креспо — брата Амарилис, который показал ей язык.       — А я тебе говорил, говорил, что придёт учительница Клэр, а ты взяла и удрала!       Лже-Амарилис только улыбнулась. Через мгновение Креспо уже покатился по лестнице, собирая пыль штанишками. Он впечатался носом в нижнюю ступеньку и заревел в голос. Мать кинулась его поднимать. На вопли прибежали несколько горничных и нянек. Они заохали и заахали над ушибленным носом мальчика и порванным костюмчиком. Лже-Амарилис с самодовольным видом стояла на площадке второго этажа, и чайные глаза её отливали жёлтым.       — Пора и мне выполнить свою миссию, — сказала Октавия.       Данте не успел ничего спросить — она полетела за Кларисой-Амарилис по коридору. Пришлось идти следом.       Обстановка в комнате Амарилис умиляла. Розоватая обивка на стенах напоминала фламандское кружево. Кресла — изящные, с вычурными ножками и подлокотниками — были обтянуты полосатым шёлком; кровать пряталась под полупрозрачным балдахином. И всюду — дикий шиповник, и в маленьких горшочках, и в больших напольных вазонах. Лже-Амарилис, скинув туфли, растянулась на кровати.       — Наконец-то я буду жить нормальной жизнью! Я заслужила её больше, чем некоторые, — пробормотала она с ухмылкой.       Октавия и Данте глядели на неё из-за полуприкрытой двери — Клариса ведьма, а, значит, может видеть их.       — Тебе придётся вновь помочь мне, — Октавия протянула Данте коробочку с розоватым порошком. — Как только я выпью это зелье, — она указала на фиал с прозрачной жидкостью, — обсыпь меня пыльцой фей. — Когда я подам сигнал, ты сделаешь с Кларисой то же, что с Эу, — сотрешь ей память. Возьми это, — она отдала Данте часы Риллеу. — Мне они больше не нужны. После того, как я вселюсь в Кларису, мы не сможем с тобой общаться. Она маг, и это крайне опасно. Запомни: чтобы переместиться по времени вперёд, нужно переворачивать часы по направлению к себе, назад — от себя. Одна половинка оборота — это два месяца. Перевернёшь часы восемьдесят четыре раза в направлении от себя. Громко скажешь дату: 15 октября 1743 года и, пока будешь перемещаться, выпьешь это, — Октавия сунула Данте в руку новый фиал, с голубоватой жидкостью. — Ничего не бойся. Если сделаешь всё правильно, окажешься там, где нужно. Давай! Начинаем.       Она отступила на шаг, и Данте, открыв коробочку с пыльцой фей, обсыпал им Октавию с головы до ног. Мгновение, и из тела её повалил розоватый дым. Она вошла в спальню Амарилис.       Когда дымящийся силуэт Октавии появился в дверях, Клариса вжалась в спинку кровати.       — Ты кто? — она предупреждающе направила на Октавию руку. Данте остался в коридоре.       — Мы с тобой незнакомы, — прошелестела Октавия. — Не бойся меня, я не причиню тебе зла. Я пришла рассказать о той миссии, которая тебе предстоит. Сила дана тебе не для того, чтобы тратить её, подставляя подножки глупым мальчишкам. Ты должна спасти одного человека из заточения. Человека, что покажет тебе магию истинную, которой ты никогда не видела прежде. Но стоит приложить усилия… — и Октавия шепнула Данте через плечо: — Давай.       Он резко вышел из-за её спины и направил обе руки на Кларису — та, ничего не понимая, переводила взгляд с Октавии на него и обратно. А Данте зажмурился и представил, как воспоминания, будто облачко, вылетают из её головы.       Пых! Он распахнул глаза — Клариса лежала на кровати без чувств; от головы её шёл пар.       — Мощно! — одобрила Октавия. — Ты достоин своего предка, легко справился даже с ведьмой. Ну что ж, Данте, я рада была познакомиться с тобой. Не думала, что увижу воочию своего правнука. Надеюсь и верю, что душа твоя никогда не зачерствеет. Оставайся таким, какой ты есть. На этом, увы, мы расстаёмся. Ещё немного, и ты вернёшься в свою реальность. Не забудь про часы. Восемьдесят четыре переворота от себя. Прощай и будь счастлив!       Погладив его по щеке, — это напомнило больше дуновение ветра, чем человеческое прикосновение — она подошла к Кларисе и исчезла. А та вмиг очнулась.       Пока она протирала глаза и оглядывалась, Данте выскользнул в коридор. Отойдя от её комнаты, он начал переворачивать часы Риллеу по направлению «от себя», отсчитывая восемьдесят четыре раза.       — 15 октября 1743 год! — крикнул он, в панике осознав: Октавия не сказала место назначения.       Ах, да, зелье! Откупорив фиал, Данте проглотил всё до капли. И не только пространство сомкнулось над его головой, но и мысли смешались, будто в голове завертелся смерч. Данте успел только подумать — ощущение не то, что прежде — как свет померк — сознание отключилось.