50

      То должен был быть большой праздник - из трёх соседних деревень приехали все родственники друзья и сам царь с женой и свитой, позднее, когда вырос, Фёдор так и не понял, зачем Иван Васильевич приехал в такую глушь лично. - Аня, мало того, что ты ему косы заплетаешь... - Говорит папа. - Как у скандинавских богов! - Отвечает мама. - Так ещё и с ленточками. - Хочешь сказать, это Федя виноват в том, что происходит?!       На празднике-то отец и хотел обо всём рассказать. - Федя по дороге всё дёргал отца за рукав - пап, может не надо? - Этим скотам тогда всё с рук сойдёт! Хочешь, чтобы им всё сошло с рук? - Пап, но в том не их вина... Я испугался и косы распустил, вот потому Анатолий и озлобился.       Господи, Федька, ну в кого ты такой? Какое ж из тебя отродье? - Не хочу, чтобы об этом все узнали, тем более царь... Что меня мальчик... Какой же я сам мальчик после этого? - Это он после этого какой мальчик?       Мама тогда вплела Фёдору синие ленты в косы. Мальчишки без внимания это, конечно, не оставили и снова начали его за косы дёргать. - Вы почём маленькую девчушку обижаете? - Здоровые ребята, зачем задираете маленьких? - Прогромыхал незнакомый голос. У Фёдора от него аж поджалось всё внутри, он уже любил этот голос, его тело ему уже готово было подчиняться. Федя посмотрел - это был на самом деле царь, его-то женщины вышивают на скатертях и он на монетке выбит. "Какой он... Фёдор поджимает губы и чуть сглатывает, а внутри всё дрожит. "Какой..." - Это не девочка! Это отродье! - Воскликнула какая-то старуха.       Отец тут же подошёл и начал что-то говорить - Федя и не слышал почти, он всё смотрел на Грозного, он и не думал, что кроме него самого бывают такие красивые люди - не сказать, чтобы Иван Васильевич был очень красив, но в глазах Фёдора он был богоподобен, особенно потому, что всё время Фёдора защищал, пока он того и не знал, такой могучий и ужасающий человек, и даже под взглядом его больно находиться. Фёдор тогда собрал всё своё мужество, поднял на него глаза и так глубоко вгляделся в его сознание. Осадок после вчерашнего ужаса и благодарность за ту теплоту, которая всю ночь его в груди согревала, посылая по телу горячие искры из ладошки, крепко сжимающей монету, а ещё это сладостное чувство, когда смотришь на него. В его жестокие ледяные глаза. Это что-то внутри задевало, как будто какой-то проводок на место вставился, он каждой клеткой понял, что нужно делать. Он словно бы вышел из собственной головы и по сосудам его заструился. И потому Федя уже знал, слышал. Достаточно им было посмотреть друг в другу в глаза и им сразу друг про друга всё стало понятно. Пускай, Федя мало знает про секс, но хотел бы прямо здесь и сейчас с царём всё, что возможно. Он хочет всего и сразу с этим страшным человеком. Дыханье Вани глухо, но звенит, как натянутая струна, он тоже сдерживается, звук его дыханья впитывается Феденьке в вены, врезается в сердце и по сосудам струится в каждый уголок тела, весь его организм янтарным пламенем начинает полыхать для этого человека, только ради звука его голоса, отзываясь на его зов и устремляя всю Федину тьму, всю его чёрную проклятую душу к этому человеку. Так глубоко в его разум забирается Фёдор, что почти слышит, что он чувствует в голове постороннее сознание, и в Федины глаза так же всматривается - "Неспроста так смотрит этот мальчишка, да эта дивная полуулыбка... Не улыбаются так обычные люди. Что же это за ребёнок?" Будь Ваня младше, он за эту улыбку, не раздумывая бы, в драку полез. Не простое это дитя и в голове у него будто кто-то лишний, как воришка в замочную скважину подсматривает... Как смотрит этот жутко красивый мальчик...       Фёдор уже знает, что тоже страшно начинает ему нравиться, но только больно неспокойно у царя становится на душе, мутится рассудок и в кармане он судорожно скрещивает пальцы, как его учили, чтобы тёмные силы отгонять.       Он видит, он знает, что именно Фёдора сознание у себя в голове почувствовал - в тот же момент у Фёдора кружится голова, подгибаются колени и кровь брызжет носом. Только Иван Васильевич не успел вовремя сложить крест, до того, как Фёдор слишком глубоко в его мысли залез и, увидел, что ужасно царь страшится не сдержаться. Как бы сейчас, если бы не люди вокруг. Не родители Феденьки, он бы прямо здесь на траве на части бы его разорвал, но какая о нём тогда пойдёт молва и эти мысли такие яркие и настоящие, словно стихия на глазах Феди убивают в царе здравомыслие. Фёдор их может даже коснуться, этих обжигающих мыслей и чувствует, как звенит и искрится меж ними воздух, а вот Иван Васильевич чувствует смутное желание немного поподробнее узнать что же сотворили пацаны на сеновале с этим красивым мальчиком, особенно этот Анатолий. "У него ведь царапина осталась на бедре, это доказательство... На его тонком бедре..." В голове снова мутится... "Пусть он её покажет... пусть покажет." - Ну, Федька, давай, расскажи, пусть они все послушают - что эти щенки сделали вчера... - Прогрохотал Алексей и некоторые мужчины тут же закрыли детям уши. - Пусть царь услышит и надерёт им уши. - Я слыхал, что в народе меня прозвали Грозным, но уже ли я стану обижать детей? - Произнёс он. "Царапина..." - Они меня вчера на складе раздели и трогали... - Заскулил Фёдор: он хотел не просто под землю провалиться, а чтобы и место это травой поросло, но так на него все уставились, как будто точно поколотят, если он не скажет... "Что?... Почему царь хочет видеть его царапину?". - И Анатолий меня, как Ульяну. - КАК Ульяну ЧТО? - Грохочет какая-то девушка, сделав к Фёдору шаг так воинственно, что удивительно, как у неё обувь на ноге не рассыпалась. Он от неё отшатывается и чувствует, как начинает краснеть от затылка к кончику носа. Почему царь так хочет увидеть царапину?       У Ивана Васильевича как будто всё звенит в штанах, только от голоса этого пацана, он ему мысленно всякую похабщину нашёптывать начинает прямо в это маленькое розовое ухо и мальчик вздрагивает, словно бы и правда слышит, голову откидывает, будто чувствует, как его губы уха касаются и дыханье прокатывается по шее. -"Что за чертовщина?"- Думает Иван Васильевич, любуясь, как мальчик от возбуждения начинает как будто вибрировать - "И правда слышит, о чём я думаю... Это только он может или все вокруг слышат? Нет, иначе Настасья бы меня на месте убила... А как он смотрит... испуганно, с надеждой, возбуждённо. Ваня буквально ощущает какую сильную этот мальчик испытывает симпатию к нему.       Раньше он не видел, чтоб на него так реагировали. Анастасия говорила, что любит, но вот так никогда не смотрела... Ваня под одеждой весь напрягается, жаждая чтобы Федя произнёс вслух эти слова, здесь, при всех... - Анатолий свой член в меня засунул, как в Ульяну... - Толик, что, блять? Никакой помолвки! Понял меня? Никакой помолвки! Да я тебя сейчас нахуй придушу! Я тебя косой задушу.       от Этого Иван Васильевич начинает в голос хохотать таким заразительным смехом, что у Фёдора даже голова перестаёт болеть и так всё внутри тепло сжимается от того, что царь заливается, как мальчишка. - Ульяна, - Залепетал парень! - Да он же меня приворожил! - И ребята не дадут соврать известное дело, - Басманов пацан ворожит! - Мой сын не ворожей. - Громыхнул Алексей. Особенно стыдно Феденьке было, что на него смотрит царь, а рядом царица с детьми на руках. Федя как представил... Если у них есть дети, значит они занимались любовью, а каков царь, когда проводит ночь с женой на супружеском ложе?... Спина покрылась каплями пота и рот наполнился слюной от собственной дерзости думать такое о царе... - Ну, что же? Фёдор Алексеевич, ты ворожей? - Спросил Иван Васильевич, а Федя готов был закричать: он взял и оттрахал его имя своим горячим ртом прямо здесь на глазах всей деревни... Буря под кожей разошлась ещё более сильная, чем когда Анатолий бросил его на плечо. - Да словно он скажет правду! - Заявил один из вчерашних пацанов. - Мой парень глуповатый немного. - Сказал Алексей. - Сам ты глуповатый! Лёша, понял меня? - Вмешалась бабушка - Федюша просто искренний, не может ни украсть ни соврать. И этому было очень легко поверить. - Федю било мелкой дрожью, он был краснее земляники, казалось, сейчас, как маленькая девочка взорвётся таким визгом, что у всех кровь ушами пойдёт и тут царь положил ладонь ему на тощее бедро, уж больно захотелось защитить или как-то успокоить. Фёдор тоненько заскулил и даже дышать перестал, чтобы сию секунду не разрыдаться. Этого же не может быть! Это же не правда, чтобы царь его коснулся, здесь, у всей деревни на глазах. Едва не теряя контроль над телом, они снова смотрят друг другу в глаза только этого и хотели те несколько минут, пока Фёдора подхватили и положили матери на колени, вытирая с лица кровь холодным полотенцем.       Тогда Федя вложил остатки сил в руку и коснулся руки царя на своём бедре, чтобы убедиться, что это не сон такой дивный - тепло и электричество переходит от руки к руке, а они всё смотрят друг на друга, как будто всё вокруг исчезло, продолжают растягивать момент и мучать друг друга. Ване казалось, что этот мальчик не существует на самом деле, его одолевало звериное вожделение и куда бы в своей разыгравшейся фантазии он ни захотел свернуть, там везде видел этого симпатичного мальчонку и тот прямо там в его голове, знал, чего хочет Иван Васильевич и знал это наперёд, как будто через тепло кожи сплелась друг с другом их оглушительная похоть. Ваня так никогда ещё не трахался... где-то по ту сторону истинного желания и всё это на глазах у толпы людей и царицы Анастасии, которые даже не догадывались, что что бы с ни представил Иван Васильевич, Фёдор это тоже видел и чувствовал, прямо при его родителях и других. И прямо сейчас Иван Васильевич отымел его на коленях у родной матери и Фёдор до срыва голосовых связок кричал о том, как ему нравится быть таким гадким грешником.       Иван Василевич заставил его собственными внутренностями почувствовать значение слова "содомит", но если быть содомитом, значит быть с Иваном Васильевичем, то ради этого Федя хоть в аду готов сгинуть. У него такая большая и горячая рука, столько заботы и доброты и мощи, что, кажется, одни ударом он может с землёй всю эту деревню сравнять, как могучая мать медведица.       Наконец, Иван Васильевич отводит взгляд в сторону и Фёдор удерживает себя от того, чтобы сжать его руку покрепче, чтобы его взгляд вернулся. Под этим взглядом так горячо и приятно, ему становится ревностно от того, что теперь кто-то другой под ним оказался... Ведь это не с ними фантазировал Иван Васильевич, они не достойны, чтобы он на них смотрел! - Любопытный юноша... Должно быть, ты такие фокусы можешь с кем захочешь проделывать... Это будет полезно... - Ну, Алексей, - Наконец, заключает Иван Васильевич и смотрит на отца, тот сразу начинает вспоминать достаточно ли чисто утром побрился и брови пытается как царь нахмурить. Но получатся скорее забавно, чем грозно, а Фёдор едва на ноги не вскакивает, чтобы царь смотрел только на него. - Отпустишь его ко мне во дворец служить? - Он отпускает. - Отвечает за мужа Анна Викторовна.       Фёдор снова пискнул. Он ощущал это звенящее возбуждение жгучей волной из его горячей руки? Фёдор до боли сжал рукой монетку в кармане, которая, словно уже раскалилась от его кожи и разрядов электричества, которые по всему Фединому телу стреляли, как в грозовой туче, готовой разорваться. Это был какой-то сон... - Слыхали, кошёлки старые? - Воскликнула Анна Викторовна агрессивно. - Это отродье будет служить у царя, а ваши что? - А сам ты, Фёдор Алексеевич? - "Молчи, молчи, молчи." - Про себя шепчет Феденька. - Иначе я не выдержу, и всё это сделаю здесь с тобой по настоящему. - Ну? - Спросил царь, и мягко потрепал мальчонку по красной щеке большой своей ладонью в тяжёлых перстнях. - Поедешь во дворце служить? - Теперь Федя не удержался и слёзы наконец-то брызнули из глаз.       В повозке он сидел подле царицы и Иван Васильевич, как бы невзначай, накрыл его колено широкой ладонью, словно чтобы мальчик не смог убежать и в этом касании ощущалась мощь, подобная тому, как если бы сама зима снежной лапой тебя придавила. Это было похоже на какую-то сказку. Федя всё сверлил руку царя взглядом, чтобы она не исчезла, когда Федя проснётся. Рука на колене не давала успокоиться, Феде пока было слишком стыдно говорить вслух после того, что они вытворяли друг у друга в головах. -Анастасия, дорогая, чую беду. Пойди, пересядь в ту повозку с детьми. - Вдруг произносит Иван Васильевич.       И снова Фёдор не дышит. Даже не верится, царь действительно тоже это чувствует, они могут общаться без слов просто своими телами - лёгким касанием, если это и есть истинная ворожба, то Фёдор впервые благодарен тому, что уродился таким отродьем. - Ну что же, юноша? - Голос вибрацией проносится от уха по телу - сейчас начнётся, больше никаких фантазий, сейчас это будет происходить по настоящему. Они знают друг друга всего пару часов и наедине пару минут, а у Фёдора от смазки уже в штанах мокро...       Они остаются одни и чувствуется, словно искры вокруг начинают сыпаться, сам воздух ледяной коркой с треском затягивается, только жарко становится, как в кузне. Феде даже пошевелиться нервно, хотя он и знает, что если будет вести себя нагло, его за это не отругают. Он поднимается на дрожащих ногах и садится к Ивану Васильевичу на колено, умирая от сладости ощущения его эрекции на бедре, тянется ладонями к щекам, а пальцы трясутся, совсем не слушаются, Иван Васильевич резко обхватывает рукой за талию и прижимает к себе так крепко, что кажется все рёбра сейчас переломает, но это так приятно, Фёдор изо всех сил кусает губу, чувства рвут ему лёгкие и глотку. Он, наконец, находит в себе остатки мужества и наклоняется к губам Ивана Васильевича. У него и прада горячий рот, такое же ощущение, как когда папа разрешил из его стопки оранжевую воду допить. Федя втягивает его нижнюю губу и осторожно зажимает зубами. Иван Васильевич чуть вздрагивает от неожиданности, и начинает скользить большим пальцем по его губам. Федя на его пальцы чуть огнём дышать не начинает, чувствует, как затвердели под рубашкой соски, дрожь пронзает каждый участок кожи. А когда Иван Васильевич резко оттягивает его нижнюю губу и заставляет открыть рот, чуть надавив на нижние зубы кончиком пальца, при этом сжимая подбородок и начинает рассматривать зубы, похожие на иголки - так неприлично, как будто царь купил лошадь и теперь проверяет зубы: Фёдор от такой пошлости начинает стонать, а по нижней губе течёт капля слюны. Снова тяжёлая царская рука опускается ему на колено. Никогда ещё в жизни он не испытывал такого трепета, торжества, даже в Новый год два года назад, когда папа привёз из Москвы хлопушки и бенгальские огни. Он поджимает пальцы в ботинках. - Мы скоро приедем? - Почему интересует? - Спрашивает Иван Васильевич как будто насмешливо. Его басовитый голос перетрясает Феде все органы, так что он сжимает руку в кулак и протыкает себе кожу ногтями длинными, как у совы. - Вы и сами знаете почему. - Теперь Фёдор, наконец, набирается смелости и чуть грубее кусает Ивана Васильевича за губу и даже сжимает зубы, тот мягко гладит его колено, удивляясь тому, как это приятно, когда маленькие щучьи зубы прокусывают твою губу до крови и как мелкий шершавый язык эту кровь слизывает. - До чего сладкий мальчишка... - Выдыхает он довольно, проведя кончиком языка по губам Фёдора. Тот снова весь напрягается и поджимается, ему так приятно нравиться этому человеку. - Значит, это и есть твоё колдовство, что я вижу тебя у себя в голове и сам знаю, что ты думаешь. - Я не знаю. На самом деле, я этого не умею, это произошло само. Когда вас увидел, так крепко захотелось заставить вас ко мне привязаться, что я готов был прямо на месте ноги вам переломать, лишь бы вы уйти не смогли. Ивана Васильевича эти слова обдают волной сладкого жара от затылка и вниз по позвоночнику. Почему даже самые добрые слова Анастасии и остальных никогда не вызывали в нём таких чувств?       Когда они наконец-то приезжают, у Ивана Васильевича от нетерпения едва колени не подкашиваются, он хватает маленькую ладошку, с удовольствием оцарапавшись о ноготь, и тащит его за собой. Перед дворцом тут же начинается болтовня о том, что царь за хулиганство изловил пацана и ведёт его выпороть. Когда он уже отводит мальчика в гостевую комнату и указывает на кровать, тогда становится, наконец, как-то совестно. - Если ты не захочешь здесь оставаться, в любой момент говори об этом. - Не буду против воли тебя здесь держать - Никакой я не грозный... Это, что такое...? Это ты ворожишь? - Он чуть улыбается и от его улыбки Фёдор поджимает губы. Ваня видит желание и даже намерение привязать себя к дверям во дворец, чтобы не смогли прогнать.       Иван Васильевич садится рядом и притягивает его к себе за талию. До чего же красивый парень, а вблизи кажется, что ослепнуть можно. А если в глаза дого смотреть, можно и вовсе в ад отправиться. Да, жуткая красота, тёмная, недобрая. Так рядом с ним тревожно, словно в полночь на кладбище оказался. Мальчик потирается о него через одежду, и всем телом прижимается. Иван Васильевич его целует и даже использует язык, от чего Фёдор весь напрягается и, кажется, начинает скулить. Ему от удовольствия скулы ломит, он чуть прогибается в пояснице и снова прижимается крепче, чувствуя что-то твёрдое у царя под одеждой. Того и гляди сердце остановится. Фёдор тянется вниз и судорожно расстёгивает его ремень, что-то странное возникает в мыслях, когда он касается этого толстого кожаного ремня - "Ну, ремень и ремень, и что с ним? просто предмет, чтобы брюки крепче держались, а солдаты ими умеют останавливать кровотечение." - Думает он, но потом это ещё долго обдумывает.       Ваня чувствует,что ещё немного и тормозить будет поздно, он отстраняется и кладёт палец на его мягкие губы. - Подожди, сколько тебе лет? - Спрашивает царь. Мальчик задорно улыбается и от такой улыбки у Ивана Васильевича едва не отключается мозг. Нельзя к Фёдору близко наклоняться, когда он улыбается - иначе... Иван Васильевич сейчас бы из под шубы выхватил кинжал и горло себе проткнул, если бы юноша попросил об этом. - Не слишком ли поздно вы спрашиваете? - Он осторожно кусает царя за палец, - Я хочу ещё. Сейчас. - Фёдор чуть спускает с него брюки, Иван Васильевич выставляет вперёд колено, чтобы можно было ещё теснее прижаться и легко, одной рукой распускает поясок на Фединых штанах. У него даже одежда маленькая и в голове щёлкает запоздалая мысль о том, что это под моральным запретом... "Это грех... Фёдор ещё слишком мал." Юноша кладёт руки ему на щёки и притягивает к себе его лицо. - Я расту быстрее всех, обещаю, уже на следующей неделе стану выше вас. - Это не грех, если я сам вас прошу, поглядите... - Он опускает взгляд. Ваня смотрит на то, как слегка подрагивает его член. Такой симпатичный, пока что совсем без волос. Фёдор садится на его колено верхом и теперь прижимается к коже прямо промежностью. Федя всё рассматривает царя - у него такая красивая грудь, не такая, какая обычно бывает у мужчин. От возбуждения с головки на колено Ивана Васильевича вниз стекает горячая капля, Фёдя от желания начинает стонать. Иван Васильевич стирает каплю с колена и под жалобный всхлип слизывает сладкую жидкость с пальца. - Вы... Зачем вы так?... Я ведь от вас совсем голову потеряю... - Выдыхает мальчик. Ваня прижимает к его губам кончик пальца и резко толкает внутрь, перекрывая дыханье, Федя крепко обхватывает его за бёдра, чтобы не потерять равновесие, для него всё это слишком - раньше он даже не представлял себе ничего такого, - он знал только то, что подсмотрел на сеновале и представить не мог, что можно вот так чувствовать себя, просто находясь рядом с человеком. Так, что от боли между ног уже думать трудно, если так продолжится и дальше, Феде действительно беспокойно, он ведь совершенно рассудка лишится. Страшно только от того, как ему может быть хорошо и, скорее всего, будет... Чем же он такое заслужил?... Ночи с царём... Ему кажется, если Иван Васильевич не будет сдерживаться, его организм такого удовольствия не выдержит. - Когда тот мальчик в тебя вошёл, было больно? - Да, но не так больно, как когда пчела кусает. - Боже, как это мило - Произносит царь. И всё же Фёдор такой маленький... Ваня медленно проникает в него пальцем и осторожно толкается, такой приятный на ощупь, мокрый, мягкий и действительно маленький. Его грудки немного более округлые и мягкие, чем обычно бывают у мальчиков и на них невозможно не пялиться... Если бы Ваня встретил его такого, когда сам был пацаном, он бы поступил, как этот Анатолий, только ни за что не смог бы сделать этому человеку больно. Федя опускает руки вниз и начинает ощупывать его член. - Он у вас - совсем не такой как у меня... - Смущённо и тихо говорит он, едва сдерживая улыбку. - Что за развратное дитя? Ты не слишком маловат? Хватит ли тебя для моего размера? - От этих слов у Фёдора едва дым не начинает валить из ушей. - Я смогу, я мужчина! Мой государь, пожалуйста скорее, - Федя опускается на спину и разводит в стороны колени. Чуть подаётся вперёд тазом - Прошу, мне вас очень хочется, даже животик болит. - А ты совсем не такой невинный, каким кажешься, верно? - Это вы слишком невинный для того, кого называют грозным. - Усмехается Фёдор и смотрит так развратно, как малолетний девственник точно не может смотреть. У Вани голова кружится... парнишка совсем не осознаёт мощи своего очарования. Хорошо, что он успел забрать его оттуда, иначе отец его уже точно не смог бы защитить... Ваня проникает в него резко и мягко. До искр перед глазами заполняет и звеняще растягивает прямую кишку. У Фёдора от удовольствия перед глазами потемнело. Даже дышать стало трудно. - Вы можете быть грубее. - Я так боюсь тебя повредить. - Там в деревне хотели на части разорвать. - Я никогда этого не сделаю. - Блять быстрее. - Цыкает Фёдор и сразу чувствует стыд. Сказал плохое слово. Нельзя так себя вести, иначе Иван Васильевич в нём разочаруется.       Ваня не может сдержаться, это так очаровательно. Мягко и горячо облизывает его губы, наконец как-то особенно глубоко толкается, от чего Фёдор аж натягивается весь, как по струнке и издаёт жалобный стон. Страшно становится от того, как приятно было услышать этот звук. Иван Васильевич начинает двигаться чуть быстрее и Федя вдруг испуганно вскрикивает. - Стойте! Нет! Пожалуйста, хватит. Я... Я не смогу. - От резких и глубоких толчков его жалобные стоны, наконец, превращаются в плач он царапает длинными ноготками гобелен на стене позади себя. Ему страшно, но ужасно приятно и от этого ещё страшнее. - И... Иван Васильевич! - Он так трогательно зовёт и плачет, что Ваня ненавидит себя за то, как ему приятно. Внизу становится подозрительно тепло и Фёдор наконец рыдает в голос, прячет лицо за руками, слёзы льются водопадом, он пытается прикрыться одеялом и испуганно говорит: - Я же просил вас остановиться! Я же!.. - Надо же, я дотянулся до твоего мочевого пузыря... - Вы дотянулись до самого сердца. - Мальчишке кажется, что у него течёт из всех отверстий. Сейчас сердце от обожания разорвётся и кровь из ушей пойдёт. - Ну, ну, не плачь, тут всё уберут. Испугался? - Нет. С вами не страшно. Это нехорошо... - Почему? - А если и правда на куски захотите разорвать. - Я, скорее, разорву того, кто захочет тебе навредить.       Теперь Фёдор шепчет тихо, но звучно и так от его уверенности в словах жутко становится, так что ни на секунду не сомневаешься. - Я тоже того, кто подумает о том, чтобы вас обидеть. - Он при этом складывает пальцы вместе от чего его длинные ногти выглядят, как орудие судного дня. - Прокляну и в Преисподнюю низвергну.       Этот парнишка не шутит - в каждом его касании ощущается такая жгучая мощь, что Ваня уверен, мальчик и его самого сейчас мог бы одним ударом убить. - Тогда будешь моим опричником. - Что это такое? - Он снова улыбается от чего веснушки у него на носу собираются в созвездия. - Будешь всегда рядом, меня будешь от покушений защищать. - Буду! Мне нравится.       От мальчика исходит такая опасность - жуткая и безумная сила, и при этом пахнет от него ребёнком. Так, народившись пахли сынята - молоком, мёдом и материной любовью. Так что, один раз запах его вдохнёшь, и проникаешься всепоглощающей, безусловной любовью и желанием оберегать.       Уже в обед следующего дня Фёдор чувствует себя служащим царя. Они с Иваном Васильевичем и Анастасией Романовной обедают все вместе, стол, конечно, роскошный - такой, что Фёдор и представить не мог, но больше его радует когда кто-то из кравчих к нему обращается по имени и отчеству, он даже смеяться от этого начинает.