Пятиминутки ненависти

      — Любимые и родные… Нет, не то, это совсем не то. А может так: «Уважаемые присутствующие»? Нет, пафосно. — взвыла девушка, падая спиной на кровать.       Ни одной, даже самой дурацкой мысли. Ни проблеска. Ни одного нужного слова.       Кучка исписанных, по большей части искаляканных, бумажек разной степени мятости нашла себе приют в открытой мусорке. Грифель ломался, ручки заканчивались, теряя пасту на очередном взрыве эмоций. В итоге выжившим оказался лишь один огрызочек. Его-то и карандашом назвать стыдно.       С ним она была бережлива, не растрачивала графит напрасно, сначала обговаривая, а уже только потом запечатляя на скукоженную бумажку слова. Этот облупленный кусочек дерева, этот невзрачный карандашик с затупленным концом — первое, что он ей дал.

***

      Солнце светит так, что глаза слезятся, стоит покинуть темные, извилистые коридоры. Второклассники резвятся на лужайке, а старшие предпочитают уйти от людских глаз подальше или перекурить за пределами школы.       Она судорожно ищет хоть что-то, чтоб записаться на секцию по журналистике. Работать в школьном совете, вести собственную колонку в новостном еженедельнике! Такой шанс просто нельзя упустить!       Пристает к каждому встречному задавая только один вопрос:       — Есть карандаш?       — Отстань, ты странная.       — Не стой в проходе, малявка, затопчут.       — Да, — ловит ее за локоть, прижимая спиной к дверце шкафа. Металл жесткий и холодный, а он, нависший, с ясным взглядом и светлой улыбкой, подобен скале. От него разит счастьем, теплом и липовым мёдом. Сама юность, расписанная в каждой веснушке.       Она шумно сглатывает, так и не видя, что вместе с простым карандашом ей передали записку. Осознаёт она это лишь спустя миг, когда горячее дыхание встретится с порозовевшим ушком, а локон заправится за него не без помощи парня, выкравшего сильно бьющееся сердце.

***

      — Ты собралась? Выходить через десять минут! — он стоит у двери комнаты, не решаясь зайти, стеснительно приоткрыв ее. Нет, не он. Другой. Нет веснушек на носу, нет лукавости в глазах, нет огоньков, когда их тела соприкасаются.       — Сейчас, дай мне пять минут.       Дверь с хлопком закрывается, и она вновь одна. Облачает себя в темный, цвета ночи наряд, приготовленный и отглаженный заранее. Это занимает дольше времени, ибо руки наотрез отказываются слушаться. Тихая слеза катится по щеке. Нужно держаться, как он говорил, быть сильнее.       Надевает неудобные сапоги, которые он не любил, накидывает сверху ненавистное ему чёрное пальто и выходит за порог. Садится в машину, а в голове ядом проскакивает мысль: «На последнюю нашу встречу». И командует таксисту:       — Кладбище на северном, пожалуйста, — приговаривая себе под нос: — к нему одному, охладевшему и побледневшему.