Пятиминутки ненависти

      Темнота. Каждая клеточка напиталась ею за годы бездействия. Она не пугает, лишь завораживает. Переливается из одного гранённого стакана в другой бесконечной речкой отчаяния и слабости. Вот новый приток грусти, вот лука одиночества. Маршрут и нов, и стар единовременно.       Чёрный — не траур, а стиль. Утончённость, внимание к внешней оболочкой, ведь внутренности сгнили под слишком приторной карамельной гущей, которой из раза в раз поливают до отвала. Внутри лишь бездонная полость. Крикнешь: «ау», а она тебе все дальше, как в горах: «ау, ау, ау», — которое эхом разлетается о стенки.       Белые, величавые аисты столпились за стеклом, вороны чернее ночи клюют оконную раму, невзрачные воробьи и голуби сидят на проводах неподалёку. Падальщики собрались, чтоб отодрать последнее уцелевшее, едва живое мясо от рёбер. Скрежет и боль. Темнота и мрак.       Ночь как вечная спутница смерти. Звёзды рассыпаются по темному небу, покрывающему все бесчинства и страсти мира.       Как долго так может продолжаться? Почему у каждого дня нужно просить ночь? Почему каждая ночь создана для того, чтобы кто-то страдал? Почему горечь особенно больна, когда ты один против целых галактик?       Пустота внутри разъедает последние мягкие ткани. Тесная петля ограниченного мирка затягивается эшафотным узлом, пробегаясь по коже холодными, липкими мурашками. Последние аккорды колыбельной для моих внутренних демонов повисают в тишине, растворяясь в разряженном воздухе.       Шаг на табурет. Голова пролезает, спуская на шею переплетенные волокна, давящие неправильностью решения, обязанностями, моралью, правилами…       Выдыхаю. Записка соседям уже написана, выход только один.

Шаг