Пятиминутки ненависти

      — В первом ряду сидит сам Маэстро! Сам Маэстро пришёл, представляете! — гулом отлетает от каждой стенки тесной гримерки. Поправляю чуть смазанную стрелку, заправляя глок, рассчитывая на родной Парабеллум. Девять на девятнадцать идеально обтекаемой формы, без надоедливой резьбы. Просто и по делу.       Убираю его подальше от глаз людских, кидая прямо на истерзанные тренировкой вещи. Ничего, ему не привыкать. Выхожу обратно в пропахшее потом, лаком и страхом пространство.       Каждый волнуется по-своему, и перед отчетным концертом можно найти все виды отчаяния на лицах студентов. Кто-то полирует пуанты, разминаясь у станка в сотый раз; кто-то пьёт уже второй стакан воды, забывая о гриме и смазывая его, в спешке и давке пытаясь навести макияж по-новой. Примы стоят в стороне, пуская клубочки вишнёвого пара в воздух.       Дышать нечем из-за долбанного корсета, затянутого так, чтоб не было видно ни одной жиринки, даже воображаемой. Ноги разогреты, вытянуты до предела так, что пятка отрывается от раздолбанного паркета сантиметров на семь. Ни одну мышцу не сводит, ибо их все равно не чувствуешь. Все равно на сцене выложишься больше, чем в зале, любой косяк будет выделен каждому зрителю, а уж Маэстро… Предположить страшно, на что он способен в гневе.       Взгляд вновь скользит по фигурам в пачках. Трудно поверить, но ведь это они сыпали стекольную крошку в пуанты отстающим, они гнобили и унижали, выставляли напоказ явное, скрывая собственную безликость. Сплошная жестокость и лицемерие, затянутое до яда, разъедающего с одной капли. Прогнившие насквозь белокурые девицы, которыми восхищается каждый пришедший.       Ну да, фигура, выносливость, легкость — все, что нужно, чтоб невесомо взобраться по хребтам соперниц на вершину. Только таких, как ты — десятки, если не сотни, и каждая хочет быть выше, получить кусочек слаще, партию лучше. Одиллия в этом сезоне не значит Джульетта в следующем, а уж тем более Жизель.       Третий звонок, выстраиваемся в ряд. Одинаково прекрасные, без единого изъяна, вылизанные и залакированные так, что слезятся глаза.       Партия за партией проходят незаметно. Считай-считай-считай, думай, а потом уже делай. Смотри и на зрителя, и на дирижера, и на своих. Не играй, а живи, проживай так, чтоб выворачивало наизнанку, чтоб чувствовать и показывать каждую эмоцию. Так же говорят, да?       Ни одной мысли, кроме счета. Ни одного слова, кроме жестов. Ни одного вдоха, кроме…       Последний выход. Поклон, овации. Букеты, которые так и завянут в гримерке, натянутые улыбки тех, кто видел осечки. Ну и пускай.       Сборы, прощания, дорога домой темными переулками. Иду следом за Маэстро, который решил прогуляться на ночь глядя, рассматривая в мрачных улочках девушек, потенциальных учениц Великого Мастера. Все мы были такими: застенчивыми, шугающимися, боящимися прикосновений и косых взглядов.       Кажется, пришла пора ему напомнить, что вне сцены, там, где кончается один спектакль, начинается другой. И этот он уж точно не остановит.