Суперхер.

Антон никогда не водил никого по ресторанам, шаурмячным, клубам и прочим вирусно-бактериальным забегаловкам только потому, что повода не было. Сейчас же повод есть, но у Антона помимо него есть ещё желание дать по съёбам на всей скорости, ибо «Спокойной ночи, малыши» сами себя не посмотрят, а носки не постираются. И вообще, у него дел много. К примеру, он собирался уже третью неделю пропылесосить и именно сейчас понял, что хочет открыть курс по работе с маркетплейсами больше всего на свете. Он бы привлекал удалённой работой внимание безработных пенсионеров и делал деньги, блять, вот так. Только единственный пенсионер в радиусе нескольких сантиметров по правую руку заинтересован далеко не в деньгах. Попов само спокойствие: идёт, чё-то хрущёвки рассматривает, крутит башкой, пытается запомнить район, в который его завели, чтоб описать место, где он видел белый свет последний раз. Антон даже не удивляется этому, каждые три минуты обтирая свои потные ладошки об узкие джинсы и рвано выдыхая сквозь сжатые зубы. Он в полной боевой готовности — в Шастуне перевариваются три куска пиццы, Анальгин на всякий случай и ложка Энтеросгеля, от которой он с минуту отплёвывался, начитавшись в интернете советов на тему «как быстро не пьянеть». План надёжный, как швейцарские часы, только Антон в него совсем не верит. Он вообще по природе своей атеист, но бог — это одно, созданное человечеством, а Попов рядом, который нарядился, как на блядки — это другое, созданное уже богом. И складывается впечатление, что под бога как раз-таки косит Арсений. Его всё же создали люди, а не он людей. На железной чёрной двери белым перманентным маркером написано «бар закрыт, но не сломлен», потому что вход с торца. Антон идёт в подворотню, надеясь, что Арс тащится где-то сзади, молясь всем высшим силам, чтоб на них напали гопники, отпиздив так, чтоб позвоночник высрался по частям. Но гопников нет, нет и, кажется, позвоночника, который оставлен дома. Есть открытая дверь, из помещения за которой льётся несильно громкая музыка и дёргающиеся желваки на щеках. —Если спросят, кто ты по масти, то не вздумай отмалчиваться. Здесь так принято и считается абсолютно нормальным. —Говорить, что я джокер цветной? Или колода на 36 карт? Ой бля-я-ять. —Я всё слышал. Антон полностью игнорирует последнее, ведя Арсения за собой к своему любимому месту у барной стойки рядом со стеной. Кивает бармену, растягивая треугольную улыбку и усаживает Попова рядом с собой, чувствуя, как поджалось очко, стоило им коснуться потрёпанной искусственной кожи барного стула. Бар самый обычный: небольшие столики вдоль стены, широкая стойка с подсвеченными полочками с алкоголем позади бармена, тихая музыка — вроде бы джаз для разгона, тёплый свет светильников над головами и запах дешёвого табака в воздухе. С Антоном здесь знаком каждый супер и проблемы общения у него не возникает. Стоит всего лишь заказать что-нибудь покрепче с закуской в комплекте, разглядеть человека, к которому больше расположена душа и подсесть, коротая вечер за приятной беседой. В рабочие дни народу не так много, но он всё же есть. И как только Антона замечают, тот либо поднимает руку в знак приветствия, либо кивает головой, ловя краем глаза странный взгляд Арсения: тот-то лично ни с кем не знаком, у него весь круг общения это журналисты да папарацци, которые только и делают, как хвостиком мотаются. Попову не понять сути вот таких посиделок, ибо он максимально далёк от них. Они начинают с малого: заказывают по пинте тёмного нефильтрованного, чтоб потом перебиться на водку с морсом, немного посидеть, дожидаясь, пока в голову ударит, и заказать клюквенную настойку, которая сразу унесёт Антона с быстрым метаболизмом. Сказать честно, он ожидал совсем другого, когда выстраивал с Выграновским планы заговоров. Даже позвонил за полчаса до назначенного времени, консультируясь по поводу одежды. Ассортимент шмоток у Шастуна не такой большой и по большей степени состоит из тупорылых, но очень любимых футболок, отражающих его натуру. Именно поэтому выбор пал на одну из них с громогласным «hands off my vagina» и тёплую рубашку в клетку, потому что вечером среди высоких домов гуляет холодный ветер. На фоне серого двубортного пиджака Попова на чёрную водолазку Антон выглядит ещё не так комично в этом полуподвальном заведении. Хотя они же за толерантность борются, как говорят обычно, потому и стараются не заржать друг с друга. Антон с того, что Арс слишком сильно выделяется как минимум чистыми и не воняющими после смены шмотками, а Арс с того, что Антон похож на школьника. Дышать становится легче только спустя три шота высокоградусного напитка и одной небольшой мисочки чипсов, которую Арсений заказывал себе, но подтаскивает их Шастун. Он даже пару раз сгибается пополам от смеха, отворачиваясь к стенке, ведь все его эмоции всегда яркие и обязательно заметные, словно ему без того не поверят. Арсений шутит, Антон сыпется с его шуток, хватаясь окольцованными пальцами за всё, что только можно, пока парень круглыми глазами и с кривоватой улыбкой смотрит за этим и за тем, как Антон, совершенно не стесняясь, достаёт из кармана широких штанов пачку сигарет с кнопочкой. Лёгкий джаз сменяется на Эминема, а затем и Киркорова с Давой. В общем, играет всё, что идёт по РуТВ, потому что на музыку здесь в основном всем поебать — сюда приходят за атмосферой, которая сквозит из всех щелей своим теплом. Парень чувствует себя намного спокойнее, чем часом ранее. То ли потому что его развезло и тянет на попиздеть, то ли потому что Попов в голову забрался, исследовал территорию, вылез и теперь крутит Антоном, как только может. Он на фоне Шастуна абсолютно трезвый, у него даже язык не заплетается, не говоря про Антона, который и двух слов уже связать не может. Через два часа в них циркулирует поллитра водки почти без запивона. И либо Антон не рассчитал дозу, либо разучился пить, потому что несёт его знатно. За всей этой туманностью перед глазами мозг всё же умудряется думать, напоминая Антону о его роли здесь и главной задаче. Совершенно не замечает, как его напивает Попов, что и бровью не ведёт, никак не уходя от летящих один за один вопросов. Как их разговор плавно перешёл от описания местных постояльцев до комплексов Шастуна, которые он завуалировал в простые вопросы, ведь они же тОлЕрАнТнЫе суперы и должны принимать любые людские изъяны, но при этом не иметь их, Антон не знает. —Я тему на женском форуме видел как-то, там обсуждали растяжки. Это такие разрывы кожи. Как царапины, только они со временем не заживают, а бледнеют и остаются шрамами, —вполне сносно объясняет Антон, не замечая паузы после каждых трёх слов и запинок между ними, ведь он резко забыл весь алфавит. —Тошик, я знаю, что такое растяжки, и не считаю их чем-то устрашающим. У всех девочек команды они есть, ничего такого. —Откуда ты знаешь, что они есть у всех девочек команды? —Они похожи на молнии, —резко сворачивает с ровной дороги на кочки, потому что Шастуна ебать не должно, откуда Арс знает столь сокровенную тайну. —Да, как на твоём плаще! —как-то слишком громко выкрикивает Антон, из-за чего на них обернулись несколько человек, ведь музыка резко перестала играть. —У меня тоже есть, они когда впервые появились, я боялся сказать, а потом маме показал. Сказала, что они похожи на блики солнца в прозрачной воде. Арсений резко меняется в лице, округляя глаза, когда Антона понесло на пьяные истории, в которых есть упоминание семьи. —Ты помнишь родителей? —А… ну, да. А не должен? —зависает парень, глупо хлопая глазами. —Просто… память же стирают, когда тебя принимают в Башню. И… то, что ты помнишь такие мелочи, вот как сейчас с растяжками, довольно странно, не говоря про родню… —Я не помню только последние четыре года. Типа помню время до универа, дальше не помню, потом помню как первый раз меня привели в Башню и дальше по списку, —Антон делает глоток настойки, смакуя её во рту, после чего только проглатывает. —Хочешь сказать, ты не помнишь жизнь до Башни? —Нет… Помню всё, начиная с первого дня работы с Шеминовым. —Рад служить, прислуживаться тошно, —улыбается Антон, вызывая у Арсения ленивую улыбку. —Не бойся, Эд тоже почти ничего не помнит. Оксанка и подавно, они просто привыкли к этому и начали вторую жизнь, —пожимает плечами, стаскивая чипсину из деревянной миски между ними. Странно не то, что у Попова амнезия, а то, что Антон помнит почти всё. И он почему-то не боится, что Арсений кому-то расскажет об этом, подвергнув вторичному стиранию памяти. Они не закончили обсуждать насущные проблемы всех людей на пути к бодипозитиву, поэтому возвращаются снова к нательным модификациям, заработанных самым паршивым путём. —И целлюлит, и варикоз, и сколиоз, и остеохондроз — это всё нормально точно также, как и кариес на зубах. Но его и сколиоз с остеохондрозом лечить как бы советуют, так что согласен, пример не очень удачный. Ещё неправильный прикус, кривой почерк, несросшиеся переломы, жидкие волосы или наоборот обильный волосиной покров, веснушки, прыщи и брекеты, Антон, — всё это я считаю абсолютно нормальным. —Кто-то стесняется брекетов? Они же наоборот к исцелению ведут и должны как это… ну, заполнять уверенностью в себе и улыбке, там… —У меня были брекеты и я их очень стеснялся, —улыбается Арсений той улыбкой, по которой и не скажешь, что она достигнута благодаря каким-то железкам на зубах. —Вилли Вонка тоже стеснялся своих брекетов. Арсений смеётся носом, опрокидывая в себя рюмку с алкоголем. —У Вилли Вонки папаша был ебанутым дантистом, тут вообще без комментариев. —Намекаешь на то, что все дантисты ебанутые? —Ну ты не дантист, а тоже ебанутый, —Попов ржёт с «э-э», которое было выдавлено басом, и давится слюной, закашливаясь от этого. Сгибается пополам, пока Антон слева бьёт себя по бедру, откидываясь от смеха и лоховковости Арсения назад, чудом не падая с высокого барного стула. —Ты всеми этими вопросами хочешь к чему-то конкретному подвести, звёздочка? —Да! А что «да» и сам не знает. Сидя с Эдом, у Антона было чёткое представление, как всё пройдёт. Но вместо того, чтоб думать, Антон обращается к бармену, заметив, что Арсения всем выпитым как будто и не взяло. Поэтому заказывает бутылку виски, колу с трубочками. И плевать он хотел, что рвать будет похлеще, чем паруса во время шторма. —Хочу подвести к тому, что ты сука и пиздабол. Брови Арсения взлетают к линии роста волос, а уголок губ нервно дёргается. Если сердца и требуют перемен, то точно не таких резких, от которых голова даже кружится. Это, признаться честно, было неожиданно, и Арсений даже на секунду успел растеряться, пытаясь понять, где была допущена ошибка. —Это ещё почему? Я что-то не так сказал? —как-то даже возмущённо и совсем ничего не понимая спрашивает Арсений, поправляя пуговицу на пиджаке. —А ты отвечал положительно, следя за моей реакцией? —Ну… —Серьёзно, Попов? Всё настолько плохо? —глаза щурятся, корпус подаётся вперёд настолько близко, что тёплое дыхание ощущается на лице. —Плохо будет тебе, поэтому давай заканчивать. Тебя уже понесло. —Нет, мы не закончим. Ты серьёзно разговаривал, просто основываясь на моей реакции? —Почему ты не думаешь о том, что я могу быть такого же мнения, как и ты? —Да потому что никто не может быть такого же мнения, как и я! —выкрикивает Антон и закатывает глаза, когда на них оборачивается уже не пара человек, а все сидящие в зале. —Блять, да ты и близко не можешь быть к моему мнению, потому что ты подсос Шеминова и всей его стайки, которая только и делает, как пиздит постоянно. —А ты у нас самый святой, да? Давно из пиздоболов выписался, работая с Волей? —А я не манипулирую людьми, грозясь слить их. —Не бойся, я выложу тот разговор у себя на аккаунте и все узнают, какой ты на самом деле, —перебивает Арсений, цепляя губами трубочку, отпивая колу с подтаявшим в ней льдом. Антон теряется, заведомо до того убеждая себя в том, что Арсений уже забыл про тот случай. Глаза его комично округляются во всё лицо, превращаясь из обычных человеческих в совиные, а пухлые губы поджимаются, и всё лицо в целом выражает жалость по отношению к себе, словно его сейчас бить будут, а он маленький ребёнок, который просит этого не делать, закрывая голову руками. —Ты не посмеешь. —Я серьёзно, —уже более строгим голосом едва ли не рычит Попов, сжимая стакан с такой силой, что тот, если б не был из крепкого стекла, обязательно бы треснул. А у Антона губы дрожат вместе с пальцами и на глазах влага проступает, ибо если у него нет уверенности в том, что Арсений расскажет про его воспоминания, то точно есть уверенность в том, что он расскажет про сигареты. Учителя и то добрее к своим ученикам, когда палят их курящими за углом школы, грозясь позвонить мамке, а то и батьке, что в разы хуже самого дьявола. —Ну не надо, пожалуйста. Скинь мне лучше, я найду применение. —И какое же? Сам у себя выставишь? И толку? Все подумают, что это твоя очередная тупая шутка. Тут Антон выпадает окончательно вслед за своим пониманием происходящего. Если до этого удавалось складывать два и два, получая четыре, то сейчас с какого-то хера вышло пять. —Что?.. —Забыл, как месяцев десять назад пропиарил какого-то ноунейма, просто кинув его пост к себе, а потом, когда комментариев хуёвых навалилось, говорил, что твоё сообщение почему-то не отправилось, а ты ведь просто поржать хотел? Антон чувствует, как обезьянка в голове хлопает уже не по тарелочкам, а по черепной коробке, пытаясь отогнать от мозга алкоголь. Парень закусывает губу, поднимает глаза к потолку, хмурится и смотрит на Арсения, пытаясь найти ответы у него на лице. —А! Блять! Так это я был. —Ну. —Чё «ну»? Мой аккаунт это был, я пост специально кинул, пытаясь найти минимальной поддержки. —Чё… Тут понимание происходящего пропало не у одного Антона, который это понимание медленно, но верно возвращает обратно, восстанавливая каждый день в памяти до сегодняшнего часа. —Да короче. Есть у меня аккаунт. Много. Но тот, что кидал, потом забанили из-за жалоб, собсна, как и остальные. Я типа хуйню всякую о суперах вещаю, а-ля новости о блогерах, только в более плохом свете это всё преподношу, как оно действительно есть, —поясняет Антон, как ни в чём не бывало пожимая плечами, присасываясь к горлышку открытой бутылки. Арсений немного не ожидал такого. Он надеялся, что Антон начнёт канючить, лишь бы запись удалил, на крайний случай — накинется с кулаками, но точно не это. Если у трезвого Антона в руках несколько хейтерский страниц, на которых он засирает своих же, то Попову страшно представить, что происходит, когда Шастун напьётся. —И о чём же ты вешаешь… на этом втором аккаунте? —стараясь связывать слова воедино, снижает громкость голоса до среднего, ибо сейчас очень большой риск привлечь лишнее ненужное им двоим внимание. —О разном вообще. Но что бы я ни писал, каждый раз фанаты основного аккаунта и в принципе… эти… ты понял, называют владельца, то есть меня, долбоёбом, и говорят не лезть в чужую жизнь. Очень обидно… Даже неприятно, а не обидно, видеть, как «трушные» фанаты, у которых слюна капает от любой моей фотки в инсте, в Твиттере стоят против меня. Вот типа прикинь, ты родился геем, и у тебя мама советской закалки. Она не принимает твою ориентацию и гонит тебя из дома, потому что её сын не может быть геем, хотя она всю сознательную жизнь ему посвятила. Тут почти то же самое. Пиздец, Тошик, совсем ёбу дал?, —на секунду проносится у Попова в голове и, слава богу, остаётся незамеченным. —А? Всё же заметил. —М? —Арсений делает вид, будто не у них сейчас мысли сконнектились. —А… Про второй аккаунт кто-нибудь знает? —А должен? Я никому никогда про него не рассказывал, это будет предательство не только себя же, но и Башни. А я кушать ещё хочу. —А ведёшь его тогда зачем? —Ну… Хотя бы один выходной хочу… И спать ночью спокойно, а не вздрагивать от звонка Паши, когда нужно снова кого-то спасти, а у меня заслуженный отдых, или когда кошмары с этими спасениями снятся. Арсений закусывает губу, в голове складывая пазл с примерной картиной происходящего. —Я видел как-то парочку постов. Твиттер же, да? —положительный кивок и новый глоток вискаря. —Согласен с тем, что пишут. Особенно про эксплуатацию суперов и их недооценённость. Глаза Антона сразу загораются, и он от счастья вытаскивает кончик языка, облизывая красные от вечных покусываний губы. Арсений сейчас профессионально играет, делая вид, будто понимает, о чём идёт речь. Заставляет ещё не опьяневший мозг работать и вспоминать, что говорил Антон, чтоб поддержать его, потому что внутренняя любопытная ворона просит жести и крови. —Фанаты не хотят принимать правду, потому что она режет глаза. Я потому и не говорю об этом в свете, понимая, что меня просто за клоуна сочтут. Типа если бы не нравилось — не работал. Логично же. —Логично. Но почему ты работаешь? Не деньги же тебя здесь держат. —Не деньги, а контракт. Хуй кто меня отпустит теперь, потому что правительство на голову ёбнулось со своей цензурой каждого слова. Я даже не могу покурить спокойно, не оглядываясь по сторонам, потому что я, нахуй, должен подавать пример, блять! И никого не ебёт, что пожиратели этого примера каждый раз за гаражи идут после школы! И явно не порнушку смотреть! Я хочу ебаного отдыха хотя бы раз в неделю, у меня ноги не переставая гудят от бега! —Тш-тш-тш, ты так не кричи, —мужчина несильно сжимает чужие плечи, озираясь по сторонам, чтоб не вызвать лишнего внимания. Только на фоне галдежа и негромкой музыки, которая превращается в какофонию звуков, Антон всё равно остаётся неуслышанным. —Ебать крик о помощи. Но ты же понимаешь, что будет, если все узнают правду? Мы оба с тобой понимаем. Антон доверчиво кивает, тут же чихая в подтверждение чужих слов. —Ты комментарии видел? Я их удалять не успеваю. Каждый второй просит пруфов и обоснованных доказательств, а не «фанатских догадок». А когда ты этими пруфами в ебло тычешь, то сразу же самым хуёвым в мире становишься, потому что «преданная» подписота основного аккаунта не желает воспринимать действительность. —Преданная на то и преданная, что предаст в любом удобном ей случае. Улыбка у Арсения широкая, немного кривоватая, но красивая. Тихий смешок греет душу, а грубая ладонь на руке обжигает своим теплом, вынуждая сердце Антона делать кульбиты раз за разом. —Типа один за всех и все против одного? —улыбается Антон, пропуская смешок носом. —Ну типа. И всё же я не понимаю, почему, если льётся такой хейт на эти аккаунты, ты просто не остановишься? —Потому что это очевидно. Правительство своим «весело, надёжно и счастливо» настолько запудрило мозги, что никто не замечает очевидного. Например, как в Северном жители стреляют каждый день в друг друга, как дома рушатся, унося с собой жизни, как бабки воруют, потому что денег не хватает. Те, у кого достаток приличный, не будут тявкать. Их всё утраивает, они же обеспечены. И обеспечены в стране, которая кормит. Просто… Просто нужно подождать немного. Я уверен, кто-нибудь всё же обратит внимание, если не уже, и все мои записи не окажутся напрасными. Я ведь просто хочу честности, а не ебашить за шестьдесят тысяч, чтоб в случае оплошности сотку штрафа платить пришлось. А у меня ведь ещё квартира съёмная и счётчики не установлены. Антон открывается с новой стороны, которую раньше показывал исключительно в окружении своей команды. Он расслаблен и спокоен, медленно моргает, закрывая сначала один глаз и только потом второй, что выглядит забавно. Арсения это умиляет и он засматривается, даже зависая на несколько секунд. Это всё выглядит так странно, словно они в каком-то ебанутом шоу, в котором кто-то из звёзд пугается, кто-то хладнокровно переживает событие, но все равно в конце оказывается что это Розыгрыш и сейчас выскочит Пельш с камерами из кустов. Только никто нихуя никого не разыгрывает, а Антон на полном серьёзе спалил все свои карты, подкинув Попову козырей в его рукава. Всё же уговорить остановиться у Арсения получилось и он отправил этого дурачка в туалет трезветь. Отправил, между прочим, двадцать минут назад и за это время уже успел окончательно допить бутылку и расплатиться за парня на этот вечер. Арс даже не поддатый, потому что кого-то не учили разговаривать шёпотом и озираться в туманах по сторонам, когда с корешем идёт обсуждение запретных тем, а поблизости есть кто-то более тихий, кому даже по земле не нужно ходить, чтоб оставаться незамеченным. Ожидание вымораживает его с каждой минутой лишь больше, и Арсений, не особо думая, взяв телефон Антона с собой (а потом удивляются, как их личные данные сливают), идёт в сторону туалетов, надеясь, что Шастун не умер так, как чуть не сделал сын Сафронова. Кабинок нет, унитаз один, как и комната, и Арсений, держась за ручку двери, дёргает бровью, смотря на то, как парень сопит, сидя на толчке. Он прикрывает уставшие от тёмного света глаза, убирает телефон к своему в карман пиджака и с лёгкостью поднимает тощее тело, молясь всем богам, что Антон не вздумал блевануть на дорогую ткань. Ногами оббиваются все углы, головой пару раз ударяются чужие спины, руки болтаются в разные стороны, стеклянная дверь бара медленно отдаляется, в поле видимости появляются проезжающие мимо редкие машины и дома, что двигаются вместе с Антоном. Руки бьются о что-то мягкое и упругое, Шастун барахтается, пытаясь вернуть себя на землю, думая, что разогнался до скорости, на которой вылетел за орбиту, но шлепок по заднице тяжёлой рукой и хриплое: —Лежи спокойно, ты мне весь костюм испачкаешь, успокаивает. Парень опускает голову, видя серую ткань пиджака и брюк, похожий цвет которых был на Арсении. Поворачивается и видит смоляные волосы с выбритыми висками, в которые он забирается пальцами, несильно сжимая. —Антон, блять. Сейчас сам пойдёшь. Но Антон может только пробурчать что-то невнятное в ответ и снова опустить голову, смотря, как Арсений переступает щели между асфальтными плитами. Тыкает указательными пальцами в ягодицы всякий раз, как Попов заводит ногу назад, и глупо с этого хихикает, икая. —Щас сблюю. —Ой бля-я-ять. Арс останавливается, ставит парня на ноги, придерживает за талию, поворачивая голову в сторону урны под ним, и хрипит «блювай сюда», отворачиваясь, потому что уважает личное пространство и своё зрение тонкой натуры. Музыкальные звуки со стороны, будто мёд для ушей, заставляют Арсения скривиться, напрягая челюсть, и сделать глубокий вдох, ведь эту принцессу ещё до дома нужно донести. Только принцесса явно против помощи обворожительного коня, она хлопает себя по карманам в поисках сигарет, вместе с мозгом отключая все страхи быть увиденной. Шастун, кажется, в таком состоянии уже ничем не рискует, закуривая прям посреди пустой улицы перед тем, кто раньше угрожал жестокой казнью от Воли. —Ты зачем напился, если пить не хотел? —Я хотел спросить, —хрипит Антон таким голосом, будто работает на угольной шахте пятьдесят лет и курит Беломор столько же. —Спросить что? —Что тебе вообще нравится, с кем ты общаешься, что любишь и всё в таком духе. Мне просто интересно, я же ничего о тебе не знаю. Никто о тебе ничего не знает. Арсений лишь хрипло смеётся, беря за запястье, и ведёт за собой, потому что они тут оба рискуют, просто стоя и куря у обблёванной урны. Идёт быстро, боясь привлечь внимание, ведь время позднее, уже комендантский час, а они шляются, словно бездомные. —И ради этого ты так заморочился? Звёздочка, я бы мог просто рассказать, если б ты спросил, мне не сложно. Антон закатывает глаза, но ватные ноги переставляет со скоростью черепахи. Просит вернуть его в обратное положение, потому что так было намного лучше, и обещает не испортить костюм, если ему позволят потыкать пальцами в упругие ягодицы. —И с какой целью ты хотел поинтересоваться? —вновь спрашивает Попов, всё никак не успокоясь. —С целью собственного интереса. —А возник тот откуда? —Не знаю, я ещё с семнадцати дрочу на тебя. Арсений удивлённо дёргает бровями, но делает вид, будто его совсем это не зацепило. Примечает вдалеке патрульную машину, что слепит белыми фарами, и резко сворачивает налево, пусть нормальные пацаны налево и не ходят. Он всегда был немного ненормальным, выбирая извилистый пусть. Проходит арку и снова заворачивает, заходя в какие-то склепы с крайне неприятной атмосферой скорой смерти и таким же неприятным запахом плесени, витающем в воздухе. В принципе, умереть они не могут, ведь быстрые ноги Шастуна пизды не боятся, а Арсений тоже не пальцем деланный. Насколько они будут похожи на вертолёт, если один из них будет дрыгать ногами в воздухе, сейчас и проверят. Рубрика «Эксперименты». —Тебя не тошнит? —Нет. —Прекрасно, сейчас полетаем тогда, —уверенно говорит Арсений, обнимая Антона крепче и разгоняясь, надеясь не кинуть пацана, ведь обычно за такое получают по ебалу, если основываться на песнях чётких пацанчиков, что рекламируют казино. —ЧТО?! И секунды не проходит, как ноги отрываются от земли, а холодный ветер заползает под футболку, обволакивая тело. Антон жмурится, сжимая в кулаках пиджак, боясь упасть с высоты нескольких метров на землю. Держится, дыша в ухо и обжигая то своим дыханием, потому что ссыт, как самый ссыковый ссыкун. Он не открывает глаза вплоть до того, пока не услышит писк домофона, открытого собственными ключами, и не почувствует подъездное тепло с запахом мочи на первом этаже. До дома добрались таким образом очень быстро. И Антон благодарен Попову, иначе бы на почти упавшем в доме лифте катался бы ещё полночи. Он валится в коридоре на тахту, кряхтя, как дед, пока снимает обувь, отпинывая её в соседнюю стенку совсем узкой прихожей, и хмурится, потому что такие путешествия совсем его утомили. А ещё водички и писать хочется. —Ты занимаешься пением? —из комнаты кричит Арсений, и Антон загружается ещё больше, потому что не понимает, с чего был сделан такой вывод. —Чё? —довольно громко спрашивает парень, сопровождая этот вопрос своим кряхтением и проклинанием шнурков, которые он никогда не развязывает, а сейчас не может вытащить ногу из кроссовка. Шастун справляется с кроссовками, вытягиваясь в полный рост. Держась за стенку, тянется к потолку, хрустя позвоночником, и почти достаёт пальцами до пожелтевшей от старости плитки, выдыхая с каким-то высоким писком, что явно не свойственного для здорового тела со здоровым духом. В рубашке жарко, она снимается по пути до комнаты и надевается обратно, стоит Антону дойти, зависнув в проходе вместе с отвисшей челюстью, что стремится дать по съёбам. —Положи на место! —истерично орёт Шастун, подбегая к Попову и вжимая того в стенку. Перед глазами всё плывёт, концентрация от алкоголя не такая сильная, но Антон всё равно держит Арсения за тески, второй рукой пытаясь залезть ему за спину и вернуть себе свой вибратор, попавший в плохие руки. —А то что? —Я тебе его в жопу затолкаю! —Звучит больше как вызов, а не угроза, —улыбается Попов и одним слитным движением вытаскивает руки из-за спины, оплетая ими рёбра Антона, прижимая к себе, пока тот перенимает привычку Оксаны, хлопая ртом, как рыба, выброшенная на берег. Поповское дыхание обжигает губы, а его глаза мечутся по лицу Антона, вызывая у того румянец на щеках и стеснение от этой близости где-то в глубине души. Когда он в баре ненароком приближался едва ли не в упор, всё было абсолютно нормально. Было. Теперь же это действие заиграло совершенно новыми красками, что выжигают глаза. —Давай ты его мне по-хорошему отдашь, —настаивает Антон, игнорируя руки на своей талии и твёрдый бугорок, который упирается мужчине в пах. К слову, такой же твёрдый. —Как будет по-плохому? Мозг напрочь отключается от хриплого голоса, который ласкает и без того красные кончики ушей. Отключается он ещё и потому, что Антон вполне уверенным движением сжимает член Арсения сквозь брюки, продолжая при этом смотреть в глаза, как будто ничего странного не происходит. Как будто не у него бьётся сердце, словно у марафонца после забега и как будто не ему в спину тычется вибратор. Включённый вибратор в чувствительную спину. —Тошик, ты пьян, —констатирует Попов, дуя на светлую чёлку, пытаясь убрать её с глаз. —И что? —Наутро пожалеешь об этом. —И что? Зато я узнаю, какой же в постели Арсений Попов. —А то ты ещё не начитался, —прыскает, ведя вибратором выше по спине. —Буквально на днях видел комментарий какой-то дамы в твоей инсте. Она вроде организатор того корпоратива, который ты проводил. Писала, что в постели ты сдержан, серьёзен и довольно груб, на её комфорт и удовольствие даже внимания не обратил. Просто сделал и ушёл. Арсений дёргает бровью и расплывается в хитрой улыбке, забираясь рукой под футболку с очень красноречивой надписью на ней. —Я могу о ней то же самое сказать. —Так всё же это правда? —Хочешь узнать, правда ли я груб, когда трахаюсь, и не обращаю внимания на комфорт своих партнёров? Антон на секунду задумывается, отводя глаза в сторону. Прикусывает пухлую нижнюю губу, тем самым помогая себе немного отрезветь, чтоб в конце всё же кивнуть. Неуверенно, с сомнением в глазах, но с блестящими искорками желания в уголках. —Ты же пожалеешь об этом. Потом бегать от меня будешь, в режим пассивной агрессии перейдёшь, будешь меня подъёбывать при каждом удобном случае и отводить глаза, как только наши взгляды пересекутся. А через время сделаешь вид, будто ничего не было, и мы начнём наше необычное знакомство заново. —Не буду, —дует губы Антон, упираясь лбом в лоб. —Не буду при том условии, если ты останешься до утра и не съебёшь сразу, стоит тебе кончить. Он самостоятельно чмокает в губы, отчего его щёки становится ещё краснее, а руки за спиной смыкаются крепче. —Какой же ты очаровательный. Кажется, абсолютно всё, что касается Шастуна, может вогнать его в краску и засмущаться. Особенно, если это «всё» касается малейших особенностей его характера, которые он старается скрывать, потому что парень серьёзный, не хухры-мухры. —Тебе в душ нужно? —Я перед выходом помылся. Два раза. —Два-то зачем? —Чтоб пахнуть вкусно. Арсений дёргает уголком губ, притягивая к себе ближе за шею. Проводит по ней носом, через всю какофонию запахов чувствуя слабый, но уловимый, если принюхаться, запах геля для душа с ананасом. Сколько Арсений себя помнит, Антон ни разу не пах стойкими одеколонами, от шмона которых слезились глаза. Арс отталкивается от стены, не отлипая от Антона, ведёт его к разобранному дивану, на который он же успел только простынь постелить. Медленно садится, утягивая за собой Шастуна. Сводит ноги вместе, чтоб было удобней, и резко тянет на свои колени, заставляя на них грохнуться, на секунду выбив из колеи. Точно не пожалеешь потом? Пожалею в любом случае, но когда протрезвею. Кажется, хмель всё-таки ударил по мозгам Попова, просто потому что иначе Антон не может объяснить его поведение. Он не может объяснить себе, почему чувствительность не притупляется, а наоборот, кажется, увеличивается раза в три точно, заставляя Антона слишком ярко реагировать на простые прикосновения к рёбрам и мягким поцелуям к холке, отчего мурашки табуном бегут по коже. Жилистые руки в какой-то момент оказываются под рубашкой, медленно её стягивая и откладывая на край дивана, а футболка тянется вверх, отправляясь следом. Только Антону не становится холодно. Он дышит ртом, потому что ему жарко, и даже как-то некомфортно, а упирающийся в задницу стояк распаляет ещё больше, выбивая рваный вздох и тихий хрип. —У тебя сколиоз? —шепчет Арсений на ухо, пробегаясь пальцами по коже рядом с фиксатором, доходя до липучки. —Нет, я просто горбатый. —Это можно снимать? Антон кивает несколько раз, поджимая губы, когда давление на грудной клетке становится слабее, вскоре вовсе пропадая, а по плечам медленно стаскивается вниз эластичный материал. Несколько стонов вырываются изо рта, а Антон подаётся вперёд, пытаясь уйти от мокрых поцелуев между лопатками, которые сладко тянут низ живота и сводят коленки вместе. Пуговица на джинсах расстёгивается, ткань стягивается с ног, вынуждая Шастуна встать в полный рост, а очередной поцелуй, на этот раз в ягодицу, когда его попа оказывается на уровне лица Арсения, покрывает щёки и кончики ушей румянцем. —Ты само очарование, —улыбается мужчина, обратно сажая между своих широко разведённых ног. —Ты вроде здесь не за этим. Арсений закатывает глаза и смеётся мягким смехом, задирая голову. Он находит левую ладонь Антона, переплетая пальцы с тыльной стороны, буквально краем глаза замечая цветные буквы на внутренней стороне, которые не могут не заинтересовать его, привлекая внимания. На мягкой коже каждая буква чёрного цвета, кроме одного слова, и гласит она следующее: «у меня есть суперсила и это я». Именно «суперсила» набита всем набором из цветов радуги, что рождает ещё больше вопросов и завораживает. Арс ничего не говорит. Он просто целует эту татуировку, опуская руки на стоящий колом член, проводя по всей длине, слыша очередной хриплый стон и видя сведённые лопатки к центру. Рывки становятся быстрыми, стоны частыми и громкими, а ёрзанье Антона и его попытки сжаться совсем немного, но раздражают. Арсений берёт с тумбочки подключённый к розетке вибратор, проводя пальцем по силикону. Реакция Антона забавляет. То, как он мотает головой, протестующе мыча, вжимается спиной в грудь и поджимает ноги, поворачиваясь к Арсению с испуганным лицом, умиляет. —Не хочешь? —Он м-мощный… Арсений не понимает. На месте Антона он бы уссался от радости, но точно не сжимался. —Ты стесняешься? —Немного есть такое… —признаётся парень, отворачивая голову и оставляя руки на коленках. Арсений улыбается, призывая довериться и расслабиться, потому что он здесь точно не за тем, чтоб сделать Антону больно. Он выцеловывает молочную кожу на лебединой шее, проводя руками по голому торсу, медленно опуская худые ноги на пол и крепко зажимая их своими, накинув сверху. Тихое жужжание заполняет гробовое молчание, а вскоре появляются и протяжные стоны, которые хочется записывать самому себе на диктофон и переслушивать раз за разом вместо плейлиста для бега по утрам. Арсений ведёт вибратором вокруг сосков, прикасается к ним и сползает ниже, доходя до лобка, останавливаясь на нём. Член Антона почти прижимается к животу. Он дёргается и двигается, требуя, чтоб прикоснулись к нему, только Арсений не касается. Обводит вокруг основания, ведёт по внутренней стороне бёдер, где кожа запредельно нежная и с впалыми растяжками, и возвращается опять к лобку, срывая с губ парня сладкие стоны. Тот прижимается ближе, руками водит по бёдрам, обтянутым серой тканью, упирается затылком в мягкий подплечник, бесконечно сглатывая вязкую слюну. Чувствительный ли Антон? Скорее падкий на то, что вызывает у него чувства. Всё же его становится жалко, и когда силиконовая головка игрушки проскальзывает по всей длине, Арсений не сдерживается, чтоб не укусить открытый участок пахнущей гелем для душа кожи на шее. Ведёт языком выше к челюсти, цепляет зубами кожу, несильно их сжимая, и отстраняется, когда рядом с ухом остаётся белый след от зубов. Это слишком. То, что происходит сейчас — слишком. Слишком неправильно для двух суперов, которые должны ненавидеть друг друга. Слишком чувственно для двух суперов, которые напились вместе. Слишком ярко для двух суперов, которые тесно общаются без недели один день. Если бы их видели сейчас наставники, то глаза бы их полезли на лоб, а челюсти отпали до пола не в метафорическом смысле. Арсений прижимает вибратор к мокрой головке, истекающей естественной смазкой, сразу же напрягаясь, чтоб удержать резко задёргавшееся тело, что пытается выбраться и свернуться калачиком. Горячее дыхание Антона обжигает ушную раковину, которая сразу краснеет, покрываясь испариной, его стоны заставляют собственный член дёргаться, а цепляющиеся за всё руки подначивают перевести режим на более мощный, чтоб полностью измучить парня, просящего остановиться буквально на пару секунд для передышки. Попов не останавливается. Он сдерживает дёрганья Шастуна, выцеловывает его спину и просто наслаждается всем происходящим, плюя на собственный стояк, неприятно сдавливаемый ширинкой брюк, и стрекочущее в груди сердце, бьющееся о рёбра с такой силой, что становится даже больно. —Арс, Арс, Арс-с, прекрати, я сейчас… —сбивчиво шепчет на ухо, кусая пухлые красные губы. —Что ты сейчас? Кончишь? —М-мга… —Скажи это сам, —рычит Арсений, на секунду отрывая вибратор от текущей смазкой головки, тут же возвращая его обратно, срывая очередной громкий стон, который по-любому разбудил соседей за картонными стенами. —Я сейчас кончу, остановись, —умоляет Антон, бьясь лопатками о крепкую грудь и сжимая ткань брюк. Он кончает слишком резко, прошитый целым табуном мурашек и стрельнув спермой вверх, даже сам того не ожидав. Дёргается, как в припадке, хныча от ощущений, что лавиной накрыли его, даже не пытаясь усидеть на месте. А Арсений и не пытается удержать, проводя ещё пару раз вибратором по всей длине и отрывая игрушку, выключая её. Сразу становится так тихо, что слышно, как мыши в подвале ебутся от их домашнего порно без съёмки. Был бы Арс режиссёром, он бы пихал Шастуна в каждый свой фильм с постельными сценами, лишь бы видеть его раскрасневшуюся мордашку и слушать сбивчивые стоны как можно чаще. Он оглаживает худое тело, ведя по натянувшейся на рёбрах коже кончиками пальцев. В сотый раз целует шею, тыкаясь носом в позвонки, и касается всё ещё дергающегося члена, улыбаясь очередному стону. Аккуратно выползает из-под Шастуна, боясь вырвать его из послеоргазменной неги, уверенной походкой идёт в ванную за туалетной бумагой, не зная, где заныканы влажные салфетки. Служанкой Арсению ещё не приходилось быть, убирая с линолеума сперму, параллельно целуя острые коленки, мышцы рядом с которыми сокращаются от прикосновений мягких губ. Антона вытирает тоже, во время процесса даже не открывшего глаза. Он бережно перетаскивается на подушки, одна из которых подкладывается под голову. Накрывается сверху одеялом и оставляется лежать, медленно познавая дзен со всеми прелестями этого серого мира, в котором, как оказалось, есть цвет. А Арсений рядом стягивает брюки с водолазкой и носками, выключив везде свет. Продолжает игнорировать собственное возбуждение, которое опадёт даже после всего, что услышал и увидел, и ложится рядом, рвано выдохнув, ведь он обещал. Губы Антона горят даже в темноте, щёки его полыхают, а сам он не подаёт признаков жизни, кроме тихого сопения и дёргающихся век во сне. Арсений натягивает край одеяла выше, закрывая голые худые плечи напротив. Целует лежащую перед лицом руку и полночи ещё пялится на сведённые к переносице брови, закрытые светлыми кудряшками. И точно не потому что он так и не кончил.