Суперхер.

Утро не бывает добрым. В случае Антона утра не бывает никогда: оно либо заканчивается, когда он отрубается от усталости в раздевалке к обеду, либо не наступает вовсе, когда Шастун напрочь игнорирует сон. Сегодня, к примеру, удалось застать рассвет, но поспать хотя бы час всё-таки пришлось, чтоб не ёбнуться посреди дороги от усталости. Антон клюёт носом, стоя в лифте, и едва ли не засыпает на скамейке в тихой раздевалке, когда надевает форму и проверяет часы на количество уведомлений. Паша вчера искал даже по часам, не говоря про телефон и геолокацию, которой Шастун не пользуется из принципа, отдавая предпочтение постоянно включенному vpn. Шастун заходит в кабинет как раз в тот момент, когда все уже собрались и обсуждают демонстрируемые на камерах видеозаписи с улиц. Отбивает Эду кулачок, обнимает Оксану и салютует кулаком Илье. Собственно, круг его общения закончился. И нет, Антон не социофоб, просто не питает любви к людям. —В прессе уже про интервью написали, —вслух непонятно для чего говорит Дарина. Антон невольно сглатывает, потому что кому, как не Дарине, быть в курсе всех свежих новостей. А если они касаются Башни, то она в первых рядах в очереди на сплетни. Хули, Стас кормит ими. —И что написали? —включает дурака Шастун, словно не он сидел до самого утра, суша глаза ярким свечением экрана телефона, а как вышел из дома, пока бежал, прокручивал все говорящие сами за себя заголовки утренней прессы. —Угадай, чья фамилия жёлтым шрифтом выведена на первой строчке огромными буквами, —ехидно улыбается девушка, и Антону хочется намотать её густые, собранные в хвост волосы на кулак и приложить лбом о стол. —Ёбыря твоего? Птички напели, что он опять орал, как припадочный. —Пусть птички тебе в следующий раз Продиджи напоют. Антон хмурится, прекрасно поняв отсылку. И спасибо, что только он один её понял. Вопрос сейчас заключается в другом: как она узнала? —Моя птичка в следующий раз напоёт про штраф в тридцать тысяч за длинный язык и раскрытие супергеройской тайны. Супергерои не носят плащей, знаешь ведь? —Супергерои будут пиздюлей отхватывать, когда вернутся с задания, —не самым доброутренним голосом начинает Паша, появившийся перед тяжёлыми раздвижными дверьми. Антон выдыхает сквозь стиснутые зубы, готовый получать за всех разом. Они с Поповым всю ночь готовились, листая Твиттер и крякая с первых постов супергероев предпенсионного возраста, скидывая друг другу в личку в Телеграмме. Потом перешли на обсуждение пингвинов, которые срут дальше, чем видят, а после Арсений рассказал очень увлекательную историю о том, как напился до беспамятства после первого рабочего дня в Башне, заблевав всю ванную. Такая себе подготовка, но осознание того, что за стенкой не одному ему пропишут по полной программе, немного, да успокаивает. Не сказать, что появление Паши добавляет красочности к представлениям Шастуна о том, как его четвертуют на глазах у всей Башни, после повесив каждую отрезанную часть на фонарный столб в центре города. Его появление скорее просто стопорит весь мыслительный процесс, напрочь выбивая все плохие мысли. Антон точно знает: пока рядом ребята, можно не беспокоиться. Паша не из того типа людей, который любит демонстративные унижения. Паша, кажется, вообще не из людей, а из некой отдельной расы, которая граничит между чем-то невообразимо прекрасным и вполне человеческим — до жути отвратительным. —Итак, давайте сначала по новостям пробежимся, потом на дела перейдём. Антон. —Да? —Пизда. Молодец, поднял продаваемость утренних газет и статистику просмотров на Первом канале. Пять баллов Вторым только благодаря тебе. Дарина, к тебе претензий нет. Единственное, волосы хотя бы в хвост заплетай, когда ты в кабинете, уже заебался с себя их снимать. Тебе достаётся левый берег Западного, там опять грабят магазины. Разберись. —Ой, а чё это вы делаете такое, что Пашка волосы Даринины с себя снимает? —включает максимум своих аналитических способностей Эд, одним только вопросом заставляя Дарину покраснеть от злости. Хороший мальчик, знает своё дело. —На баяне играем, —тут же парирует Воля, даже на секунду не задумавшись. —Отправляешься в Южный, там техника вышла из-под контроля, координаты на часах посмотришь, я скинул. И будь добр, если развлекаешься, то убирай за собой свои электрические сферы, люди жалуются и на улицу боятся выйти. —Есть, капитан. Можно идти? Паша кивает головой в сторону двери, и Эд, поклонившись головой в знак благодарности, уходит, прихватив с собой часы с зарядной стойки. У Антона в голове суслик орёт на одной из гор, потому что всё медленно, но верно приближается к тому, что кого-то сейчас выебут без смазки и растяжки. А он натура впечатлительная и чуткая, ему бы не хотелось потом жопу БФ-6 заклеивать, потому что по всему очку пошли анальные трещины. Из Паши такой себе анальный дебошир, но нагнуть Антона (как думает только сам Антон) точно входит в его планы. —Илья. На тебе центр, обвал крыши. Помоги ребятам выбраться. И хотя бы свой завтрак выложи в историю, уже вторую неделю Инста без постов висит. Пошёл. PI кивает и сматывается следом за Эдом, а у Антона в это время очко поджимается от того, что людей становится всё меньше и меньше. Он бы тоже хотел что-нибудь поподнимать вместе с Ильёй или погоняться с Эдом от шаровых молний… Можно даже было бы собрать волосы Дарины с пола, ползая по плитке с лупой, но Паша его как будто намеренно игнорирует, совершенно не обращая внимания, скользя взглядом над головой, но никак не по ней. А ведь у Антона сегодня по-особенному красиво лежат кудряшки, если верить словам Оксаны. Оксана, к слову, не умеет врать. И нет, она не бревно (Антон не проверял) и её нос не вырастает, как у Пиноккио, и даже голос у неё не такой пидорский, как в современной озвучке. Суркова просто любит говорить как есть, когда ей что-то нравится, и очаровательно краснеет щеками, когда её хвалят за это. —Оксаночка, радость моя. На тренировочку не хочешь сходить? Уже месяц не можем с тобой нормально позаниматься, нужно держать себя в форме. —И ноготочки. Я помню, Паш. —Умница. Единственная моя радость, да, Шастун? О, заметил. Оксана прыскает, беря под локоть Дарину, до того словно выжидавшую, пока Суркову отпустят, и уходит, напоследок зажав руку в кулачке, что видно было только одному SS. Только волнение Оксаны за парня никак не распространяется на самого парня. Он откидывается головой на кресло, выдыхает слишком тяжело и дёргает уголком губ, складывая пальцы на руках крестиками. Говорят, это обычно помогает, когда чего-то сильно хочешь. Сейчас же Антону как никогда хочется банально выйти из кабинета живым. —Да, Паша. Была б моя воля… —Ещё один каламбур, связанный с моей фамилией, и ты из Башни больше никогда не выйдешь. —Будешь моей злой мачехой, которая не позволяет отстригать мои золотистые волосы и держит взаперти с самого детства, говоря, что мир жесток и опасен? —Ты мне зубы не заговаривай, тебя никто не спасёт. Ты ведь знаешь, что в Твиттере пишут? Антон сглатывает, стараясь придумать себе желозобетонное оправдание. Только маячащий где-то сбоку Паша, который гремит кружками в отведённом под кухню месте, не спасает от слова совсем. —И что там пишут? —тише обычного говорит SS, железным лезвием на одном кроссовке пытаясь прорезать второй кроссовок и вспороть себе ступню. Только у Башни, блять, всё предусмотрено и хуй он так сделает. Думать о том, что Антон далеко не первый, кто пытался убиться собственным костюмом, не хочется. Воля ставит перед Антоном контейнер с салатом со сметаной в качестве заправки, сверху на крышку кладёт вилку и садится рядом, демонстративно отпивая свой, кажется, коньяк из кружки в красный горошек. О кофе в таких условиях с этим долбоёбом не идёт и речи. —Правду, Тошик, пишут. Причём такую, словно за нами кто-то по пятам ходит и палит каждое действие. —И много там читателей? Антон знает, что количество подписчиков сегодня утром перевалило за десять тысяч, а лайки на последний пост до сих пор приходят. И если фсб реально просматривает телефоны, то у Шастуна очень большие проблемы, которые он пытается просто не замечать, стараясь делать вид, будто он вообще не понимает, о чём идёт речь. Даже если эта речь не идёт, а несётся на всей скорости, как ебанутая. —Достаточно для того, чтоб напрячься. У новичков обычно столько за месяц не набирается, как здесь за одну ночь. Я не то чтобы беспокоюсь или обращаю на это внимание, просто знаешь, не очень приятно думать о том, что секреты, которые ты рассказываешь с ясной просьбой не говорить никому, проникают в свет. —А что, если это кто-то из нас? В смысле из Башни. И он знает, что делает и делает это намеренно, зная, что ему прилетит? В уставе довольно ясно растолкован пункт о неразглашении информации за пределами Башни. Пара человек уже поплатилась за это. —Об этой паре человек уже никто не помнит. —Интернет помнит всё. —А я помню о том, что ты не любишь завтракать, но тебе нужны силы, поэтому постарайся запихать в себя эту полезную хуйню из морковки, пекинской капусты, огурцов и помидоров, —Паша садится одним бедром прям на стол, ставит кружку рядом с собой и тянется к контейнеру, открывая крышку. Ставит контейнер обратно и снова берёт кружку в руки, делая глоток всё же кофе из кофемашины, который немного отдаёт железом, если заваривать подобие на эспрессо. —Но мы сейчас не об этом. Геноцидом пахнет. Хотя это громко сказано. Век только начался, а любое начало века всегда несёт за собой войну или другой способ естественного отбора, в котором выживают немногие. Шастун принюхивается, крутя головой, но в кабинете пахнет только свежестью и плохим кофе — помещение недавно проветривалось, но Паша успел навонять. И нет, не напитком из говна и палок, а своей дотошностью. —С чего ты решил? —Ну смотри. Узнай об этих постах кто-то ещё, а о них обязательно узнают, если уже знаем мы, то что-нибудь точно будет. —К примеру нас начнут отменять? —Ну отменять это вряд ли… В эти писульки могут поверить «фанаты», —Паша одной рукой показывает в воздухе кавычки, —и под вас начнут копать. А накопать сложно, но возможно. К примеру то, что вы работаете без выходных и восстанавливаетесь не естественным способом, как говорится по документам, а с помощью друг друга. Это уже красный флаг для Башни. —Но это же мелочи. —К мелочам обычно и цепляются. Стирание памяти ещё. Вроде мелочь и про неё никто не знает, но что мешает родственникам заговорить или просто вспомнить, что у них были дети? Именно дети, а не супергерои, о которых кричат все, кому не лень? Антон побыстрее берёт вилку в руку и заталкивает в рот крупно нарезанные овощи, пытаясь тем самым не вывалить свой длинный язык наружу. Он не знает, как отреагирует понимающий, кажется, абсолютно любое положение Паша, поэтому предпочитает молчать, пытаясь вспомнить все свои писульки, которые вдруг резко вылетели из головы — то ли от страха быть раскрытым, то ли просто ради своей безопасности. И если Антон недоговаривает, не факт, что Паша чего-то не скрывает. До сих пор неизвестно, умеет ли Воля читать мысли, пусть и говорит, что является обычным человеком. —Налоги, пошлины, штрафы… —резко вспоминает то, как плакался Попову по сорока пяти кускам, которые придётся отвалить за своё вечно колющее шило в жопе. —Но-но-но. Это делается исключительно ради молчания и ничего более. Страх — двигатель процесса, а мы должны Пятилетку как можно дольше выполнять. —Страх является двигателем прогресса. И не всегда прогресс полезен для окружающих. Паша склоняет голову, щурится, ставит кружку на стол и просто смотрит нечитаемым взглядом на Антона, словно пытаясь забраться в голову Шастуну и прочитать всё, о чём он думает. —Знаешь, иногда я задумываюсь о том, а полезны ли для суперов некоторые способности. Что было бы, будь они у обычных людей. К примеру умение читать мысли. Антон отводит взгляд в сторону, поджимая пухлые губы. —Но суперы ведь на то и суперы, они не обычные люди… —даже как-то обиженно выдавливает парень из себя, в свою очередь задумываясь над тем, что он тоже мог быть простым человеком. —Раньше ими были. И некоторые до сих пор остаются, Башня не может отследить всех. —На всех этажей не хватит. —Каждые пять лет набираются новые команды и достраиваются этажи. Постарайся впредь быть аккуратней и следить за своим языком. Хочется, чтоб такие, как ты, побыли на своём месте подольше. —Люди не особо жалуют, когда кто-то засиживается на своём месте слишком долго. Паша улыбается уголком губ и осматривается на всякий случай. —Большой брат не всегда смотрит за тобой. Но рано или поздно он узнает. Молись, чтоб кипишь закончился как можно быстрее, а верхушка не смотрела телевизор на Бали. —Ах, сказочное Бали… —Трактовать можно как угодно. Будешь хорошим мальчиком, может, удастся попросить за тебя. —Хочу нюхать кокс с задниц шлюх и трахнуть летучую мышь. —Извини, я не выращиваю марихуану, потому особого пандемийного не будет, и Диснейлендом тоже не владею. Но постарайся просто молчать, хорошо? Паша коротко кивает головой сам себе, мол, забились, и отбивает ленивую пятюню, собираясь уже было уйти, как его останавливает Антон своим «А задание? Ты ничего не отправлял мне». —Давай сегодня на тренировку с Оксаной. И забеги в мастерскую, у тебя опять подошва протёрлась. Может получится что-нибудь придумать. И в салон зайди, у тебя кончики отрасли. —Ты у меня такой внимательный, —улыбается Антон одной из тех улыбок, которые обычно используют семейные счастливые пары. Только они с Волей не попадут на Титаник, а их счастье кроется в сарказме и свободных отношениях, которые они сами же и выбирают, советуясь с друг другом. «Проверенные места Москвы для проверенных супергероев» — один из тысячи слоганов Башни.

***

К обеду, когда первая тренировка заканчивается, Антон чувствует себя высушенным лимоном, в котором не осталось воды и полезных веществ. Он валится на резиновую плитку открытого стадиона, оставляя на ней мокрый след от одежды и кожи. Жадно глотает воздух, прикрыв глаза, пытаясь отдышаться после отбеганных пяти километров, которые окончательно вымотали Шастуна. —Держи водичку, —мягкий голос Оксаны доносится до ушей через барьер в виде стучащего в голове ритма собственного сердца. Антон перекатывается на спину, приоткрывая один глаз, и вытягивает руку, цокая, когда закрытая бутылка вываливается из рук, ударяясь крышкой о рёбра. Супергерои тренируются, чтоб держать себя в форме и улучшать результаты. Но Антон к этому приписывает ещё и побег от полиции, которая рано или поздно, но точно озвереет, сорвавшись на очередной подкол. Эта мысль заставляет улыбаться и ебашить дальше, пусть Антон и знает, что ему даже напрягаться не нужно, чтоб убежать. —Ты как будто и не бегала, —хрипит Антон, поднимая корпус. Теперь вместо сухого лимона он похож на местного гопника, которых в Северном и не счесть. По Оксане не скажешь даже, что она вообще тренировалась. Её выдают только красные после бега щёки, которые не сильно, но выделяются на фоне загорелой кожи, и мокрые у лица подволоски, завивающиеся забавными колечками, прям как у Антона, когда он пожамкает волосы во время мытья головы. Только сейчас от красоты его кудрей осталось лишь гнездо, распотрошённое ветром. —Не пять километров точно. А ещё Оксану выдаёт нечёткость. И если изначально Антон не заметил этого из-за нехватки воздуха, то теперь, когда оклемался, он видит мутность силуэта Сурковой, что стоит, упираясь руками в спину, пытаясь то ли прохрустеть позвоночником, то ли просто возраст берёт своё и девушка медленно, но верно превращается в бабку. —Прогуляемся? —предлагает SS, потому что нестись до Башни не хочется, а погода пока слишком хорошая для обещанной вечером грозы. Девушка кивает, улыбаясь уголками губ, и помогает Шастуну подняться, хихикая с его дедовских кряхтений и хруста колен, что, вообще-то, не очень хорошо. Хочется есть, хочется курить по закону Архимеда, хочется лечь на послеобеденный сон и никуда больше не выходить. Но Антон, игнорируя свои желания, натягивает на чистое после душа тело свежую, ещё пахнущую кондиционером футболку, выключает свет в раздевалке и быстрым шагом выходит на улицу, на которой уже ждёт Оксана, что-то вычитывая в телефоне. —Кавалеры пишут, раз так улыбаешься? —заглядывает в телефон девушки Антон, сразу же хмурясь, когда вместо открытой переписки с предполагаемым кавалером видит своё лицо крупным планом, белый треугольник на этом лице и ленту комментариев под этим лицом. —«…и в рекламах-то он снимается, и шоу ведёт, и свой мерч продаёт, и цацки дорогие покупает, и спросом пользуется, а всё что-то не нравится. Вот совершенно не понимаю таких. У одних нет ничего и они слова лишнего боятся сказать, а у других есть всё и они наоборот не затыкаются. Молчал бы лучше, за умного больше сошёл», —зачитывает Оксана, сразу поднимая голову на Шастуна, разворачивая телефон к его лицу. Только Антон и без этого успел всё прочитать. Он дёргает бровью, словно ему сейчас предложили миллион в банке без возврата и процентов, а он человек с образованием и знает, что так быть не может, если это не сон. Да и во сне велика вероятность остаться с голой жопой на улице. Только вот усталость после тренировки ещё не настолько сильно захватила мозг, а боль в ногах чувствуется, даже когда Антон стоит, просто переваривая всё услышанное и прочитанное. —Тётя, —обращается к комментатору с очень уебанским ником, которая никогда не увидит его вживую, —это принцип бедного и богатого. Богатый вечно думает, как бы ему деньги сохранить, а бедный как эти деньги потратить быстрей. Так что ебальник лишний раз не открывайте и продолжайте молчать, за вас обязательно скажут. —Антон… —Я не понимаю, почему они не видят. Всё же слишком очевидно, нужно просто глаза пошире раскрыть. —Они видят, но ты же сам сказал «продолжайте молчать». Вот они и молчат, когда спрашивают. На фоне всего ебанизма, который происходит вокруг, адекватность видна всегда, её сложно не увидеть, но она почти никогда не ставится выше ебанизма. Какой бы адекватной не была адекватность, ебанизм в любом случае будет лидировать. Это жизнь такая. Оксана, кажется, даже и не удивлена такому резкому выпаду. Может привыкла уже, а может просто не видит смысла обращать внимание на очередной заскок. В любом случае, она не осуждает, а лишь мягко берёт под руку и выводит в сторону сквера, через который можно быстрее попасть в салон, ибо слово Паши — закон. Не для всех, правда, всегда найдётся одно лопоухое двухметровое исключение, но по большей части — да. —Да они!.. Да они, блять!.. Как можно не понимать, что их специально сталкивают лбами, чтоб не было сплочённости? За Антона (впрочем, как и всегда) сейчас говорят давно накопленные эмоции, которые не выходят из него с помощью тренировок и разговоров с самим собой. Эти эмоции даже не выходят во время разговора с кем-то вполне реальным, кто сидит напротив и внимательно слушает, потягивая при этом настойку за полцены, к примеру. Эти эмоции сидят в Антоне чуть ли не с первого дня становления супером, потому что информационная война, которой засоряют мозг, медленно, но верно берёт своё, не оставляя и шанса на спасение или на возможность выйти победителем. Антон раз за разом понимает, что он полностью бессилен и абсолютно ничего не может сделать против происходящего, злясь на всё подряд, потому что злиться на одного себя попросту устал. —Хвалёное «на совесть» потому что существует по сей день и серьёзные дяди в ГосДуме держатся за него как могут. Работают на совесть и скрывают тоже на совесть. —Работают так, что всё везде рушится. —Ну не совсем всё ведь… Антон смотрит на Оксану, как на местную дурочку. Задирает ногу и показывает ей протёршуюся подошву на новых кроссовках, доказывая ей обратное всего одним жестом. А той и сказать нечего. Оксана просто поджимает губы, тянет Антона за подол футболки глубже в сквер, пытаясь побыстрее уйти, потому что уши есть у всего и в их положении рисковать нужно в последнюю очередь. —У нас принято замалчивать обо всех подобных ситуациях. Раньше замалчивали и люди были спокойные. Сейчас всё озвучивают и люди от потока информации сходят с ума. Тревога и нервозы практически у каждого. Антону сейчас очень тревожно только из-за своего плохого предчувствия, причины которого он понять никак не может. Шастун старается идти менее агрессивно и не торопиться слишком сильно, только шаг его в два раза больше Оксаниного, и девушка едва ли не бежит за парнем, стараясь успеть. —У нас принято вообще ничего не обнародовать. Ни поправки, ни войны. Узнаёшь обо всём от десятых языков и стоишь, как придурок, потому что даже согласиться не можешь. Потому что тебя сразу сдавят, если ты попытаешься сказать слово против. Антон знает об этом не по наслышке. Он дышит глубже, моргает медленнее и руки в кулаках сжимает слабее, постепенно успокаиваясь. —У тебя всегда была привычка подливать масла в огонь? —Люблю стрелять по своим. —Тебя живьём сожрут, если на нас тоже штрафы повесят. Сколько тебе дали? —45 кусков до конца месяца, иначе будет хуже. Что может быть хуже, если мне это Паша передаёт, а не интеллигенция эта вшивая, я не знаю. Дальше дно пробивать — только себе хуже делать. Логические рассуждения всегда были одной из сильных сторон Шастуна. Только сильными были они в том случае, пока по нему самому не пизданёт так, что звёздочки в глазах будут мерцать. Он уже было собирался завернуть в одну из подворотен и закурить, только женский визг остановил руку на полпути к карману рюкзака, заставляя просто замереть и оглянуться. —ТАМ SUPERSPEED! Антон дёргается, немного испугавшись высокого визга на всю улицу, пытаясь понять, где именно кричали. Здесь гонорея, не подходи. Оксана прыскает, просто смотря на то, как толпа молодых людей и девушек от двадцати до тридцати лет быстро несётся к ним с телефонами и маркерами в руках. Антон чувствует себя сейчас Муфасой, когда на него неслось стадо бизонов. Если он не успеет убежать, его обязательно кокнут. Просто втопчут в асфальт, обернувшись только тогда, когда громадной тени не будет над головами и от солнца уже ничего не сможет закрыть — в сквере маленькие кустики и низкие лавочки. Кустики настолько маленькие, что они едва ли собой жуков на земле защищают от этого солнца. Моя королева, надвигается опасность, разрешите спасти вас. Шастун, улыбайся и маши. Откуда ты знаешь их имена и почему парней зовут Машами? Я тебя сейчас грохну. Плюс одна угроза в копилку Антона Шастуна, которая никогда не дойдёт до практики. —ШАСТУ-У-УН! Там Шастун! Антон каждый раз теряется, когда его вот так замечают издалека и бегут со звериными криками к нему, словно он в любой момент может сбежать. Вообще может, но никогда не делает, потому что, ну… некрасиво, люди же фанатеют и ставят в пример… Он переглядывается с Оксаной, в мыслях уже досчитав до десяти. Натягивает улыбку, сглатывая вязкую слюну, и просто стоит, дожидаясь, пока до них добегут. Антон на всякий случай делает шаг назад, чтоб его не сбили и, как сказала Оксана, машет, чувствуя себя придурком и всю неловкость положения. А Оксане нормально. К Оксане уже подбежала девушка и с яркой улыбкой на лице отвечает на стандартные вопросы «как дела?», «как жизнь?», «как успехи?». И она абсолютно спокойна наедине с этой девушкой, пока Антон теряется в толпе из восьми человек, которые готовы одними только взглядами оторвать себе по кусочку. —Мы… Мы так рады Вас видеть! Вы такой классный! Антон хрипло смеётся, трепыхая в плоских и не очень животах крылья резко проснувшихся бабочек от хрипотцы своего голоса. —Спасибо, очень приятно. Вы все тоже классные. Такие… яркие. Подобные ситуации всегда вгоняют в ступор и бедному на словарный запас парню обычно нечего сказать. Делать — это ещё ладно. Делает он на автомате. Когда пихают в руки блокноты, телефоны или записные книжки и один перманентный меркер или карандаш, Антон абсолютно всегда расписывается, ведь просто не может отказать людям, которые едва ли не молятся на него. Некоторые, судя по сообщениям в директе, все же молятся, потому что какой не молящийся человек будет писать «мы каждую субботу ставим свечку за здоровье всех супергероев, потому что дорожим вами, всех вам благ, любви и мира». С последнего Антон постоянно крякает, ведь если никому не говорить о внутренней войне с самим собой, о ней никто и не узнает. И хорошо, что не знает, ему уже хватило одного кладоискателя. Антон обычно такие сообщения просто лайкает и старается побыстрее забыть, ибо не может смириться с мыслью о том, что из-за него кто-то делает больно себе, осознавая, что с кумиром дороги никогда не пересекутся. Они даже рядом не будут находиться, потому что все дороги сплошные, а Шастун хуярит поперёк. —Вы с тренировки идёте? Наверняка устали очень. Антон смеётся носом, отрицательно мотая головой. —Вовсе нет. Немного вымотались, но не критично. Вам где расписаться? На чехле? —он улыбается, стараясь дышать простатой, чтоб в случае чего не дать заднюю и не сорваться опять. Упасть в глазах ни в чём невиновных ребят только из-за своих бушующих эмоций будет верхом преступления, наказание за которое Антон готов нести хоть всю жизнь. —Если можно. —Конечно, можно, для вас вообще не жалко. А ведь кто-то ради одной каракули стоит в километровых очередях, сломя голову бегает по всему городу и мониторит соцсети. Кто-то ради одной каракули готов мать продать и родную страну предать, чтоб эта каракуля, несправедливо названная автографом, висела на стене в рамочке. —Мы так волнуемся за вас в последнее время… —говорит одна из девочек, и Антон, опешив от такого, просто не успевает залезть ей в голову и остановить бесконечный поток мыслей, которые она наверняка проговаривала перед зеркалом и думала об этом не одну секунду, как некоторые. Некоторые вообще не думали. —Вам наверняка очень неприятно читать гадости, которые про вас пишут. —Люди часто говорят не подумав. Это абсолютно нормально, меня нисколько не задевает. Оксан, ты как? —окрикивает девушку, без которой чувствует себя совсем некомфортно. —Чего? —отзывается Суркова, но не успевает ответить, ибо затупила и была опережена той самой девочкой, которая просто спрашивала про отношение Антона к творящемуся вокруг. —Но ведь это правда… Всё, что вы говорите, имеет место быть. Людей слишком много и Антон просто не может разорваться между ними, тупо хлопая глазами, пытаясь верно сформулировать мысль, чтоб не задеть никого хотя бы сейчас. Чтоб ему хотя бы сейчас не предъявили. —Ребят, понимаете… Есть то, чему не придают огласку. И это нормально. Значит об этом действительно не должны знать, раз это скрывают. Понимает, что противоречит сам себе, но Антону так хочется побыстрее уйти домой, что он выбирает единственный верный вариант, построенный на лжи — крутиться до последнего. —О чём Вы? —…а вы? —Мы про последнее интервью. Вчера вечером по всем новостным каналам прошлась новость, в которой говорится про Ваше негативное отношение к правительству и Башне. И до сих пор продолжает распространяться. —Так и я тоже про него… Я не думал, что планета настолько большая. Хотя бы сейчас лишнего не наговори. —Просто… Башня и правительство — два противоположных континента. Мы не можем сблизиться, как бы того не хотели. —Мы бы тоже хотели быть близки к правительству. Антон чувствует, как у него начинает дёргаться глаз. Он безнадёжно смотрит на Оксану в поисках помощи и перестаёт дышать, когда та отворачивается к той девочке, которая подошла к ней изначально. Сердце бьётся, как сумасшедшее, пальцы начинают дрожать. Шастун отдаёт подписанный чехол, который всё это время мял в руке, и медленно прикрывает глаза, включая из себя дохуя учителя. Параллельно с этим чувствует себя ещё и пьяным дедом за столом, которого понесло читать за мораль. —Но демократичная республика мы только по документам, —Антон выдыхает со спокойствием, когда видит улыбки. —Рано или поздно все узнают. —О чём? —К мнению меньшинства тоже нужно прислушиваться. Очень рекомендую, оно иногда может нести истину. —Антон, нам уже пора. Ребят, спасибо, что подошли, но мы правда торопимся. —А… —пытается встрять Антон, тут же проваливаясь. Снова маша рукой, которой держит маркер, улыбаясь, когда одна из девочек соображает, для чего он так делает и забирает этот маркер, оставаясь стоять на месте. Наверняка положит его потом в пакетик, а тот за верёвочку на шею повесит. Через пару лет так вообще на Авито преданным фанатам продаст, нехило наварившись. Антон старается думать об этом, а не о том, что рука Оксаны, слишком сильно сжимающая запястье, мигает и тускнеет, когда она улыбается фанатам и стремительно утаскивает за собой ближе к домам, проходя окольными путями. —Они сказали, что мы классные, —улыбается Антон, мечтательно витая в облаках. Опасность (которой и не было) не угрожает, Шастун успокаивается. Постепенно сердцебиение становится ровнее и мысли светлеют, постепенно воспроизводя в голове картину всего произошедшего, которая, вообще-то, не самая яркая и позитивная. —А? Мы да. Ты вообще красавчик: как спизданёшь хуйню, так сразу на 10 лет себе, —усмехается Суркова, неоднозначно качнув головой. —Скажи спасибо, что они молодые и разделяют твои радикальные взгляды. —Спасибо, видимо... —тихо шепчет себе под нос Антон, понимая, что опять проебался и наговорил лишнего.