Суперхер.

Антон растирает полотенцем влажные волосы, пытаясь пальцами привести их в порядок. Получается так себе, но теперь его шевелюра хотя бы не торчит в разные стороны. Распаренная после горячего душа кожа плохо поддаётся под тканью костюма, и парень ещё долго мучается с тем, чтоб напялить на себя форму, спокойно застёгивая маленькую молнию сбоку. С тугими резинками фиксатора Антон не дружил никогда. И сейчас, когда время сборов неограниченно, долго пытается поправить железную бляшку на спине, в конце бросая это дело, решив попросить помощи у Эда. —Я ещё раз тебя спрашиваю: где, блять, костюм?! Куда ты его успел деть за этот час?! Шастун мог дёрнуться, потому что это было неожиданно, но не дёрнулся, потому что ор Стаса где-то за толстой стенкой был не таким громким и к нему вся Башня давно привыкла. И как бы сильно Антона не ждали в кабинете ребята, он оглядывается, проверяя пустоту раздевалки, подходит к стенке с розеткой, сгибаясь к ней ухом в три погибели, чтоб только усмирить свою любопытную ворону, и перестаёт дышать, внимательно слушая. Чей-то тихий, явно мужской голос лепечет Шеминову что-то в ответ, что разобрать довольно проблематично, и Антон дёргается от звука хлопнувшего по дверце металлического шкафчика кулаку. —Как «не знаю»?! Ну как можно не знать куда ты дел, блять, костюм?! Ты час назад в нём бегал! Ищи, чё ты встал. Давай-давай. Тебе дан час. Не найдёшь за это время — будешь со своего кошелька полный пошив оплачивать, если думаешь, что мы здесь в золоте купаемся и можно так халатно относиться к вещам, которые тебе выдаются для того, чтоб ты лохом не был. Я всё сказал. Время пошло. Антон прижимается к розетке максимально близко, пытаясь ещё что-нибудь разобрать, только тихий бубнёж кого-то явно из суперов настолько неразборчив, что Шастун бросает это дело, забив хуй на чужую проблему. Он выпрямляется, скривив губы, потому что спина успела затечь, и задумывается, помогая страдальцу за стенкой догадаться, где костюм может быть в самом деле. —Привет. Ты чего здесь? Парень оборачивается резко и дёргает уголками губ, видя Попова, который стоит точно также: руки в боки, ноги на ширине плеч, а лицо украшает кривоватая улыбка. —На кого сейчас Шеминов орал? —всё же решает окончательно успокоиться, делая пару шагов навстречу. Антон встаёт в такую же непринуждённую позу, какая была до этого: расслабленность сквозит в жестах, эмоции неярко выражены, но легко узнаваемы, а ощущение стенки за спиной и тепло тела рядом делают слюну гуще, полностью успокаивая. —На Матвиенко. Антон прыскает, медленно прикрывая глаза, ибо это было слишком очевидно. —И где его костюм? —растягивает слова, закусывая нижнюю губу. Не специально, конечно. У него всё происходит на автомате. —Почему ты меня спрашиваешь? Мой на месте, его либо дома, потому что он чаи гонял, либо под лавку кинут и забыт, —пожимает плечами Арсений и встаёт напротив, подпирая плечом стену. Он склоняет голову, заглядывает в бегающие по лицу зелёные глаза с мутными разводами в хрусталике, и улыбается, оголяя дёсны, ловя улыбку напротив. —И ты совершенно непричастен к этой пропаже? —Да ни в жизнь. Антон только бровью дёргает, делая вид, что поверил. —Сам-то что хотел? Чёткое ощущение замедления сердцебиения Арсения отдаётся в рёбрах рядом с собственным комком мышц, гоняющим кровь по организму. Вся ситуация набирает куда большие обороты интереса, и Антон уже готов поспорить с тем, что Арс пришёл именно за чем-то. —Я уж думал, ты не спросишь, —приятная хрипотца и сниженный тембр голоса запускают мурашки по спине и рукам, и их жертва совсем немного подаётся вперёд, проявляя максимальный интерес. Шастун вздрагивает, прикрывая глаза на секунду, когда по бокам от его головы оказываются два локтя, закрывающие доступные пути, при которых не придётся изъёбываться, лишь бы выбраться. Хотя сомнения в том, что выбираться всё же придётся, моментально селятся в голове, стоит Антону удивлённо промычать, тут же упираясь руками в крепкие плечи, не ожидав почувствовать на своих губах чужие. Только желания сопротивляться у Антона нет, и всё, что ему остаётся, это запутаться пальцами в смоляных волосах, прижаться грудью к груди и пытаться взять главенство в поцелуе, хмурясь всякий раз, когда острые клыки Арсения намеренно кусают пухлую нижнюю губу, исключая всевозможные варианты перенятая того самого главенства. В животе сладко тянет, кончики пальцев совсем немного начинает покалывать, и Антон полностью теряется, когда Арсений резко разрывает поцелуй, самодовольными искорками в уголках глаз исследуя вздымающуюся грудную клетку, плотно обтянутую синей тканью, и нервно поджимающиеся губы, поблёскивающие от слюны на свету. —Придурок, что ли? А если зайдёт кто? Нас же четвертуют, если увидят вместе. Арсений закатывает глаза, тяжело вздыхая. Был бы он мемом, то по-любому какой-нибудь коровой, стоящей на берегу моря, и спрашивающей «почему». Одна из его рук залезает в карман на бедре, кривит брови от тугости ткани и наконец достаёт пластиковую карточку с красным индикатором. Точно таким же, как и на заблокированной двери. —Расслабься, звёздочка. Я что-нибудь точно придумаю, если нас увидят. И Антон, как бы ему не хотелось ещё немного повыёбываться, действительно расслабляется, впуская в свой рот горячий язык, пошло при этом хлюпнув слюной, отчего сразу же загорелись румянцем кончики ушей и щёки. Он изгибается под рукой на своей талии, мычит сдавленно, стоит второй руке сначала поправить бляшку фиксатора, а потом вовсе забраться под него, оглаживая чувствительное место между лопатками, отчего Антона почти в бараний рог выгибает, заставляя коленки свестись вместе. Он давно перестал искать логику и отдавать отчёт своим действиям, решив просто плыть по течению. С каких пор их отношения с потребительских перешли на рыночные Антон не знает, да и интересоваться особо не хочет. Особенно, когда скользит рукой вниз, сжимая сквозь плотную ткань чужой твёрдый стояк, жар которого обжигает пальцы даже сквозь костюм. Ему приятен тот факт, что такая реакция от него. Приятно, что задницу сейчас сжимают и жамкают, смотря при этом в глаза и только в них. —Меня ребята там ждут… —сипит Антон, виноватым котёнком сразу же опуская глаза с лица на вышитую на костюме эмблему AirP. —Так бессовестно оставляешь меня одного с моей проблемой наедине? Антон смеётся носом, опуская руку вниз. Надавливает большим пальцем на очертание крупной головки той самой проблемы, вновь закусывает губу котячьими зубками, смотря на Попова из-под пелены светлых ресниц. —Залетай вечером. Буду ждать твой кабриолет телесного цвета. У Арсения аж глаза загораются, потому что он заходил изначально просто пообжиматься, а в итоге нарвался на секс. Он смотрит не моргая, словно проверяя тем самым готовность Антона, и удивляется, когда не видит ничего, что говорит об обратном. Только безоговорочное доверие и желание находиться рядом. —Цветы какие любишь? Антон закидывает голову назад, хихикнув в голос. —Тебе необязательно настолько сильно тратиться, чтоб я тебе дал. —Хочу сделать тебе приятно. —Просто подрочи мне. —Материально приятно. И тут Антон задумывается, собираясь было ляпнуть «хочу одну розу в целлофане и шоколадку по скидке из Пятёрочки», как резко вспоминает, что нашёл себя не на помойке и свой бутончик растил не для подъездной романтики с обоссаными стенами, пыльными подоконниками и сильной вонью от кошачьей еды, которую прям на пыльный пол и кидают. После этой мысли разгадалось появление перманентных тёмных пятен на бетоне, на одном из которых, вполне возможно, стоял бы Антон, учитывая любовь удачи к нему. —Не люблю букеты. Принеси лучше кактус, который цветёт зимой, или орхидею. —Орхидею? —хмурится Арсений. —Они дорогие, а мне нравятся… —Всё, что пожелает моя искорка. —Фу. —Не нравится? —улыбается, поправляя светлую чёлку. Арс убирает кудряшки за штык шлема, чтоб не лезли в глаза, портя тем самым зрение, и целует в родинку на кончике носа, теплом и запахом мятной жвачки изо рта располагая к себе. —Непривычно слышать от аирподса что-то кроме язвительных шуток и оскорблений. Арсений дёргает головой, улыбаясь глазами. Немного отходит в сторону и довольно смотрит на то, как Антон тянет ткань костюма на уровне паха вниз, при этом забавно расставив ноги в разные стороны, прям как краб. —Беги уже, вагонетка сверхскоростная. Парень оборачивается, скорчив при этом рожу, и наперекор своему инфантильному поступку идёт до двери, развязно покачивая бёдрами из стороны в сторону. Перед тем, как провести собственной карточкой по электронному замку, шлёпает себя по упругой ягодице, после чего только скрывается, оставив Арсения с приоткрытым ртом от всего сделанного и со звоном в ушах от глухого шлепка. Ребята уже разлили чай по пузатым кружкам и частично расселись по местам. Эд с Оксаной, к примеру, занимаются тем, что собачатся, ибо не могут определиться, что делать с печеньем: оставить его в пачке, как предлагает Выграновский, или положить на блюдце, на чём настаивает Оксана. Антону особой разницы нет, поэтому он берёт свою кружку с тумбы и доносит ту до круглого стола, садясь рядом с местом Эда. Он спокоен и весел: через несколько часов заканчивается рабочий день, а до его конца все забились на том, что будут разговаривать по душам, после разбежавшись по домам, будто и не знают друг друга. Садящееся солнце за панорамными окнами заливает большой кабинет оранжевым светом, отчего пар от чая становится белее, а кожа будто фарфоровой. Эд, научившийся за несколько лет не спорить лишний раз с Оксаной, уступает ей, с тихим стуком ставя блюдце на стол, и сматывается к автоматам за шоколадками и дошираком, ибо кто-то вечно голодный. Кто-то, кто сталкивается в дверях с Пашей, врезавшись в него на всей скорости, и кто-то, у кого кудри снова падают на лицо от смеха. Такие посиделки пробуждают в Антоне желание разговаривать и делиться вообще всем, что он знает, начиная с того, как правильно закатывать огурцы, заканчивая тем, как делать двойное сальто назад со стола без перелома позвоночника. Он подпирает щёку ладошкой, улыбаясь какой-то тупой шутке, пинает под столом Выграновского, который успел заебать своими копытами, и замирает, стоит шуму от громкого взрыва где-то сверху доползти до ушей. Тишина, резко обрушившаяся на шесть голов, давит звоном в ушах на мозг, полностью парализуя. Всё происходящее вдруг стало резко походить на самый дешёвый фарс, и главные актёры этого немого кино — пятеро ребят, немного забывшиеся в своих отступлениях от того, кто они на самом деле. —Что это было? —шепчет Эд, нервно улыбаясь, потому что тишина пугает до дрожи в пальцах. У него от страха дисплей часов сам по себе включается-выключается от того, что в организме бушуют заряды тока. Вся команда и даже Паша не понимают в честь чего был запущен один большой салют посреди дня, цветных искр от которого никто не увидел. Об этом «салюте» даже никто предположить не мог, потому что причин организовывать его просто нет. Они живут в вполне хорошей стране, правительство которой искренне старается помочь всем гражданам благодаря прямым линиям аж с самим президентом, что в определённые дни сходит на землю; где выдаются льготы для семей в трудном финансовом положении, передаются пайки от школ и пытаются снисходительно относиться к детям, чтоб в будущем они не страдали от травм. Стараются, но не могут. Могли бы, Эда сейчас не било бы током, а силуэт Оксаны был бы чётким. Пятеро ребят в числе их руководителя, которые давно переступили порог во второй десяток, сейчас нервно переглядываются и думают, в честь чего ебануло и что именно. Воля быстро рыпается к панели управления, стучит пальцами по интерактивной клавиатуре. Выводит на экран изображения с камер в городе, просто листая их, пока не доходит до северных частей районов, демонстрируя на всех экранах детскую площадку возле дома Антона, оказавшуюся засыпанной бетонной крошкой, кусками обломанных плит и облаками пыли, которая в свою очередь подниматься никак не желает, расползаясь в стороны и загораживая больше обзора. И пока все супергерои переглядываются между собой, Антон в этих развалинах узнаёт дом, в квартире которого у Шастуна было оставлено всё. Картонная мебель из Икеи, любимые кактусы на подоконниках, сушащиеся в ванной носки на змеевике, документы, деньги, в конце-концов дурацкие футболки, которые до безумия ему нравились. Всё покрыто пылью и завалено тяжёлыми плитами. Всё, чем Антон так дорожил, оказалось грудой мусора. —Антош… —зовёт Оксана, смотря, как супер неуверенно подходит к экранам, тыкая на них и выводя картинку с другого ракурса. Антон её не слышит. Антон находится в каком-то анабиозе, в котором у него сильно дрожат руки над изображениями, на которых из-под завалов вылезают люди и просто падают спинами на асфальт, что-то при этом крича, пытаясь руками зацепиться за воздух в попытках вытащить себя. Паша рядом просто стоит, поджимая губы, в который раз жалея, что наставники не обладают никакими способностями. У Воли даже нужных слов для поддержки не находится, не говоря про жесты, что будут просто-напросто отвержены. Повезёт ещё, если Шастун пизды не даст. Нескольких минут тишины хватает для того, чтоб сорваться на бег, напрочь игнорируя окрики Макара с Пашей, и просто нестись по запасной лестнице, забыв даже маску на лицо натянуть, не говоря про существование лифта. Антону хочется верить в то, что часть дома, оставшаяся стоять с торчащими железными прутьями — его. Что с квартирой всё в порядке и что ему не придётся восстанавливать все документы с нуля, таскаясь по паспортным столам и ругаясь с бабками в очередях. В первую очередь Антон думает о себе, а не о людях, потому что он тоже человек и тоже дорожит простыми безделушками, совершенно не решающими судьбу, но делающих настроение. Но когда Антон добегает до дома, тело парализует ступором, и он совсем не знает, что делать, смотря на тяжёлые груды бетонных свай, под которыми, очень вероятно, есть люди. Из шести подъездов, двадцати этажей и четырёх квартир на лестничной клетке точно есть люди. Много людей. Людей, которые, вероятно всего, больше не будут людьми. Живыми людьми. Шастун — супергерой. Он всегда стоял не за путём, а целью, какой бы та цены не была. И сейчас, когда под обломками лежат его вещи, деньги из заначки и техника, Антон качается одинокой в поле берёзой, смаргивая влагу с глаз. А потом, как по команде, поданной собственным мозгом с очередным напоминанием о том, кем он является на самом деле, начинает поднимать плиты, лишь бы отыскать ещё, возможно, живых соседей, нуждающихся в нём в данную секунду как никогда. Антон на самом деле человек, который исключительно из личных побуждений не стоит столбом. Он точно также мог быть завален сейчас, и одна мысль об этом заставляет мозг работать быстрее, улавливая самые тихие стоны в попытках проявления человечности.

***

Государство выплатит всем пострадавшим компенсацию и предоставит новые свободные квартиры в строящихся жилкомплексах. Оно обязательно позаботится о своих гражданах позже, создав «корзину помощи», гуманитарные коридоры и сборы от неравнодушных людей, бросив их на произвол судьбы и оставив без жилья сейчас. Оно оставит новорождённых младенцев погибать под завалами, потому что смысла их спасать уже нет — они изначально были обречены на смерть, как передал по телевидению свежий выпуск вечерних новостей. Оно прикроется своими же гражданами, сказав, что во время ремонта в одной из квартир была снесена несущая стена, исключив ошибку архитекторов и, тем более, запланированный взрыв, цель которого ясна, кажется, только одному Антону. И Антон пишет об этом поздней ночью с очередного аккаунта, просидев в ванне, обнимая колени в остывшей воде, часа два, медленно считая до десяти и в сотый раз стирая слёзы с щёк. Он и пять этажей супергероев Башни разгребали завалы, пытаясь найти уцелевших, пока правительство решало вопросы с возмущёнными жителями, которые тоже могли оказаться сдавлены тяжёлым бетоном. Антону повезло. У Антона есть друзья, которые сами предложили жить у них, сколько потребуется. Но что делать тем, кому не повезло? У кого нет даже родственников? Что делать тем, кто оставлял утром робот-пылесос работать, чтоб прийти вечером с работы и не беспокоиться за чистоту полов? Тем, кто намеренно перед уходом из дома выключал всю технику из розеток в случае короткого замыкания и жил возможностью избежать пожара? Тем, кто ушёл буквально на час в магазин, оставив домашних животных в пустой квартире, и вернулся уже на их могилу? Тем, кто уходил со всем, а вернулся, не имея за плечами абсолютно ничего? —Шаст, это уже не твои проблемы, —успокаивает Эд, садясь рядом, потому что его уже заебали посторонние мысли в своей голове, которые Антон неосознанно распространяет на ближайших присутствующих. —Но… На их месте же мог оказаться… я. И Эд выдыхает, потому что у команды мог быть минус один. Он растирает уставшие глаза, поднимаясь на ноги, потому что без холодненького пива здесь не обойтись, и приносит три бутылки — себе, Антону и Егору, который откисает в холодной воде с пеной, пытаясь не засыпать на ровном месте. У Булаткина вообще проблемы с сердцем и ему нельзя таскать тяжести, но никого это не волновало и его отправили вместе с остальными в самый очаг паники и боли. —Взрыв произошёл в трёх домах, —хрипит Антон, сдёргивая железную крышечку широким кольцом на среднем пальце. —В самом разгаре рабочего дня. Большинство жильцов были на работе. В том числе и мы. То есть взрывали не ради убийства, а ради взрыва. С целью припугнуть, словно это ещё не конец… Выграновский чешет бритую голову короткими ногтями, тяжело выдыхая. Он делает несколько глотков, ставит стеклянную бутылку на центр журнального столика и выключает телевизор с режима «без звука» вовсе, потому что заебал мигать одними и теми же фотографиями. —Искр не было. Огня тоже. Только пыль и грохот от упавших в одно время этажей. —Я очень сомневаюсь, что в новостройке, сданной два года назад, кому-то приспичило сносить стены и делать перепланировку. У нас газовщики-то каждые полгода ходят по квартирам, чтоб проверить, не ебанёт ли, а тут… —Никто и не говорит, кроме новостей, что взрыва не было. Недовольные обязательно найдутся и подадут на экспертизу, а ту уже либо подделают, чтоб не развивать внутренний конфликт, либо скажут правду, что очень вряд ли, и нам всем жопа. —Мне, —тихо поправляет Антон, делая несколько глотков, обжигающих глотку холодом. —Почему тебе только? —Ноги замедлились и теперь пизды получают. Эд склоняет голову, не понимая этих прикольчиков от Молнии МакКуина про скорость. У него голова ночью всегда отключается, а тело существует отдельно, прося сна. Только уснуть никому не удалось, и Выграновский заранее готовит себя к тому, что завтра будет клевать носом на работе. —Ой, блять. Кто пиздел больше всех? —А, ты в этом смысле, —дёргает бровью, а после пропускает тихий смешок, падая головой на диванные подушки, обёрнутые наволочками специально для Антона. —А ты в каком? —Я вообще про то, что нас без проблем могут распустить и в закрытый городок отправить, оторвав от социума. Чтоб не пиздели много и секретов Башни не разглашали. —Да кто в эти секреты поверит, —совсем тихо хрипит Антон, бросив до этого взгляд на телефон, оповещения в шторке уведомлений на котором опять мигают третьей Мировой в комментариях. А ведь он просто сказал правду и спустя десять минут уже готов сдаться, ибо бесполезно пытаться донести до пустых голов хоть что-то, потому что головы плотно заминированы и любые пути попадания внутрь уничтожены. Время близится к одиннадцати, а мысли в голове только разрастаются, плодясь со скоростью сто штук в секунду. Своё спасение Антон находит в небольшом количестве алкоголя и сигаретах. Он закрывается на балконе с перманентным желанием побыть одному и переварить всё услышанное, увиденное и сделанное. Сложно, но правда пытается. Шастуну всегда было сложно не накручивать себя, и вроде как даже справлялся, каждый раз находя козла отпущения. В доме напротив кто-то смотрит телевизор. В соседнем окне семья собирается ложиться спать. Этажом выше дети делают уроки, а левее организована пьянка. Все чем-то заняты, гуляя с собаками в парках и с детьми на площадках. Каждому есть куда возвращаться и ради кого жить, только у Антона нет никого — ни семьи, ни друзей, ни родителей. Башня изолирует и создаёт новых личностей, полностью меняя то, что было создано до неё. А ведь Антон нравился себе прежним. Он радовался мелочам, старался закрыть все долги до сессии и пытался жить с тем, что имеет, думая, что завтра обязательно будет лучше. «Завтра» не наступало уже очень давно. Антон несколько лет живёт одним днём. Он рассматривает ровные ряды балконов, некоторые из которых украшены подсветками, а другие переделаны под кухни. Цепляется взглядом за молодого человека с чёрными волосами, что снимает сухое бельё с верёвок, и навязчивое желание позвать Булаткина не даёт покоя. —Егор! —орёт Шастун, пугая Эда, который успел привыкнуть к тишине и расслабиться, почти заснув. —Ща позову, —хрипит Выграновский, поднимаясь с дивана. Он недолго разговаривает о чём-то с парнем, просунув голову в щель между дверью и стеной, кивает и хихикает, тышкая, видимо, голого Егора. А Антон всё смотрит. Курит и смотрит, как Попов снимает бельё, закрывает балкон и включает большой свет в комнате, достав гладильную доску. Смотрит на какую-то комедию на плазме, на симпатичные фиалки на подоконнике и на самого Арсения, что полностью погружен в процесс, разглаживая горячим утюгом пододеяльник. Смотрит и не может оторвать глаз, словно понял всю ничтожную суть своего существования, которая заключалась в кактусах на подоконнике в уничтоженной квартире. —Чего ты хотел? —со спины подходит Егор, растирая голову полотенцем. От него веет холодом, но это вполне естественно, поэтому Антон ничего не говорит, кивая в сторону соседнего дома, в котором активно кипит жизнь. —Ты знал, что напротив Попов живёт? —Знал. Мы сюда переехали, он уже там жил. —А… —выдыхает, немного теряясь. Желание выдавить из себя абсолютно абсурдную просьбу настолько велико, что сдержать язык за зубами всё же не удаётся, и Антон почти шепчет: —Можешь типа мостик построить до его окна? Или лесенку… С какой целью и ради чего это было сказано не понимают оба, смотря друг на друга, как на дурачков. Антону становится стыдно за свою глупость, и он почти успевает открыть рот, чтоб извиниться и отправить Булаткина дальше мёрзнуть к Эду, как оказывается перебит точно таким же глупым согласием. —Он растает в течение пятнадцати минут и начнёт кусками отпадать, так что не засиживайся, а то яйчишки отморозишь. Егор всегда был за любую суету всеми конечностями, даже не зная условий. Он без особых усилий синтезирует лёд между пальцев, дёргает рукой и сажает небольшой кусочек на балкон, продлевая прям до окна Попова. Даже вопросов не задаёт. Может потому, что устал, а может потому, что видит куда больше. Просит не пиздануться и надеть хотя бы тапки, дабы не отморозить ноги, но Антону как-то не до тапок. Он ловко перепрыгивает через бортик балкона, вставая на неровную тропинку и, расставив руки в стороны, как акробат в цирке под куполом, балансирует до соседнего дома, стараясь не ускоряться и не смотреть вниз. По кусочкам его потом никто не соберёт, и тогда команда точно потеряет одного бойца. За всё время работы на Башню Антон отбил задатки своего мозга, раз подходит прям к окну, садясь на корточки, лишь бы его не было видно. Руководствуется, наверное, ударившим в голову низким градусом и желанием получить пиздюлей от Паши, если сейчас кто-нибудь выйдет на балкон покурить и снимет этого циркача на камеру, после выложив в какой-нибудь тик-ток. Популярность гарантирована, только думать об этом пока рано. Арсений красивый. В домашней обстановке так по-особенному красивый: смоляные отросшие волосы распушились, оверсайз майка свисает с крепких плеч простой тканью, а забавные носки с динозаврами выдают его ещё не ушедшую юношескую забавность. Антон просто смотрит на него, кажется, не моргая, и не замечает того, как Попов поворачивается с пододеяльником к окну, чтоб сложить тот. В последнюю секунду приседает, чувствуя, как пятки носков стали намокать, а значит, пора уходить. Только уходить не хочется. Антону хочется быть похороненным за оконной рамой, чтоб всю жизнь так наблюдать за Арсением. За тем, как он спит ночью, как встаёт и как просто гладит бельё, при этом улыбаясь, слушая телевизор. Сидя на улице с тающим льдом под жопой, Антон вдруг резко открывает в себе желание находиться рядом до самой старости или хотя бы до расставания, потому что не всё имеет счастливый финал. Он хочет тыкать Попову пальцами в ягодицы, когда Арс отворачивается, хочет подходить и обнимать его со спины, не боясь, что кто-нибудь их может увидеть. Едва ли слюни не пускает на то, чтоб стирать ему носки и мять плечи после рабочего дня, рассказывая, какие ёбики всё же просят о помощи. Загружается своими желаниями, не замечая, как что-то резко меняется. Хруст открывающегося окна скручивается в животе страхом, что туго сжимает органы и разгоняет все глупые «хочу», оставляя единственное — остаться незамеченным. Шастун прижимается всем телом к дому, молясь, чтоб москитная сетка у Попова не открывалась, а тому не пришло в голову подождать подольше, наебать систему и спалить своего наблюдателя. —Молодой человек, я не мешаю вам? —улыбается он, опираясь локтями на подоконник. Сердце у парня заходится в чечётке, и Антон уже в сотый раз успел пожалеть, что его суперспособность — не невидимость. —Я могу объясниться, —сразу начинает оправдываться, зачем-то поднимаясь на ноги. —Нет. Не могу. Я уже ухожу. Резко выпрямляется в полный рост, и старость, которая уже не первый год пытается убить, всё же настроена серьёзно: у Шастуна темнеет в глазах, а самого его немного заносит в сторону совсем близко к краю. Лужи под ногами пропитывают ткань носков, соски из-за холода топорщат футболку, губы начинают синеть. И только из-за того, что куски льда начинают стремительно отваливаться, Шастун остаётся, ведь в своих «хочу» не рассматривал вариант лететь вниз пятнадцать этажей. —Не хочешь зайти? —вдруг предлагает Арсений, меняя позу и опираясь на подоконник не локтями, а руками, выпрямив спину. —Я же отказался от твоего предложения сожительства… —Могу сделать вид, что я позвал тебя на чай. —А у тебя есть чай? —С корицей и апельсином. Ещё кофе в пакетиках могу предложить. И печеньки в виде барашков. Знает же чем заманить, сучара. Антон думает буквально секунды три, но сразу же соглашается, как только середина ледовой дороги откалывается и падает с грохотом на тротуар. Полететь вслед за куском льда нет никакого желания, и потому парень опять прижимается к стене дома, молящим взглядом смотря на Попова. —Давай я с балкона тебя приму? —Да ты дурак? Я не дотянусь. —Да дава-ай. Арс настроен решительно. Он на полном серьёзе сматывается в другую комнату, открывает два окна на балконе и высовывается из них наполовину, протягивая свои руки Антону, который трясётся хлеще осинового листа во время урагана. Но Попов — лист банный и прилип к жопе так, что его с первого раза не подцепишь. —Если я упаду и разобьюсь, то ты… —Подхватишь меня, потому что умеешь летать, —внаглую перебивает, всё же цепляя за запястье. —Совсем уже память отшибло? Прыгай и цепляйся за меня. —Но я-то летать не умею, —голос срывается на истеричный, а от страха слюна становится вязкой и выделяется в большем количестве. Антон смотрит вниз и в глазах сразу мутнеет от вида асфальтной крошки на высоте более десяти метров. Он уже успел пожалеть о своей затее куколдничества и думает на последних порах, пока лёд окончательно не обвалился, чудом добежать до балкона Эда. —Просто прыгни. —Я боюсь, —гнёт своё Шастун. —Прыгни, Антош. Не бойся, я поймаю. Тебе даже разбегаться не нужно, —уверяет Арсений, и его раскрытые руки кажутся почему-то надёжнее стен Башни. Антон кривит губы, словно говна нюхнув, неуверенно мнётся на месте, заламывая пальцы рук. Сглатывает, закрывает глаза, делает шаг влево, чтоб полететь точно в руки, а не боковую часть балкона, и останавливается, выдыхая. Сердце бьётся быстрее, отдавая стуком по рёбрам, в ушах начинает звенеть. Когда Антон вспоминает дистанцию прыжков в школе на уроках физры, уверенности прибавляется совсем чуть-чуть, ибо благодаря росту он прыгал чуть больше двух метров. Но та сразу же пропадает, когда лёд под ногами хрустит, ещё одна часть проламывается от веса и летит вниз, а Антон просто за долю секунд до этого успевает оттолкнуться и в последний момент зацепиться рукой за крепкое плечо, уже не сдерживая своего судорожного дыхания. Арсений обнимает. Арсений держит над высотой более десяти метров, обнимая подмышками. Одним рывком затаскивая к себе в квартиру и ставит на пол, продолжая держать. Только ноги совсем не держат и Антон отказывается вставать, повиснув на Попове, как коала, едва ли не зацепившись за талию ногами. —Ты плачешь? —шепчет Арс. Антон только многозначительно шмыгает носом и отрицательно мотает головой. Ему не страшно. Ему совершенно не страшно, даже когда Арсений убирает руки, а Антон продолжает держаться, словно он потерявшийся ребёнок, которого привезли в участок, и он обнимает нашедшегося родителя, потому что сильно испугался. Парень не замечает даже, как с балкона его переносят в комнату, как Попов выключает утюг из розетки, как сажает на кровать и опускается на колени. —Посмотри на меня, котик. Открой глазки. Антон через силу, но поддаётся, немного расслабляясь, когда жопой чувствует под собой мягкую обивку дивана, а не дерево гроба. —Ты не упал, слышишь? —кивает. —Сейчас я сделаю тебе чай, ты его выпьешь и остынешь, да? —Д-да. Арсений собирается было подняться на ноги, как запястье резко сжимается, а сам он дёргается назад. Смотрит в бегающие зелёные глаза, а потом мимо них, чувствуя тепло на своих губах. Его тянут за шею ближе, отчего внутри всё сжимается и приятная щекотка в теле расползается по всем органам. Кажется, у этого есть название. Кажется, Арсений отвечает взаимностью, проталкивая язык и дёргая бровью, когда его кончик прикусывают. Арсений, который привык постоянно быть в воздухе, немного теряется, когда тот заканчивается. Он отстраняется, разрывая ниточку слюны между губами, и просто рвано дышит, стараясь восстановить дыхание. —Если хотел поблагодарить, мог сделать это словами. —Не говори, что был против. —Может и был. —Тогда зачем с языком полез? —хитро улыбается Антон. И Арсений принимает решение позорно сбежать, оставив парня со своими бесами в голове наедине. Он отказывается понимать это. Отказывается искать логику и пытаться придумать ответы на вопросы, которых даже нет. Он для себя всё решил с первого дня появления Антона в Башне и его первой рабочей недели, когда они грызлись из-за всего, стоило только пересекнуться на улице. Арсений в Твиттере как-то увидел запись: «ненависть — чувство сильнейшей любви», и с тех пор верит, сглатывая каждый раз, стоит Шастуну появиться в поле видимости. Тот же совсем зелёный — подростковая худощавость никуда не ушла, а слова мамы, по-любому когда-нибудь сказанные, мол, обязательно раскачаешься, стоит только немного подрасти, точно пролетели и теперь не имеют цены и веры. —Я не хочу никак оправдываться, потому что не вижу в этом смысла. Просто… Просто я давно слежу за тобой, как за супером и человеком, каждый раз судорожно проверяя твою инсту, чтоб увидеть твоё тупое ебало, —Арсений смеётся носом, топя пакетик чая в горячей воде. —Ну и мне кажется, что это уже не просто фанатская любовь… —А любовь человеческая? —перебивает Попов, и Антон кивает, закусывая губу. Повисшее молчание не давит. Им двоим просто нужно немного больше времени, чтоб переварить всё происходящее, а не сдаться, дав заднюю. —Представляешь, как Паша со Стасом взбесятся, если узнают? —улыбается, передавая кружку в руки. —Осторожно, горячая. И почему Арсений обнимает Антона за талию, бодаясь лбом — тоже предпочитает не оправдывать себя, позволяя себе расслабиться и смотреть в зелёные глаза, пока есть возможность. —Я тебе нравлюсь? Хоть чуть-чуть? Прям как в детском саду, с такой же наивностью, страхом быть отвергнутым и отчаянием в голосе. Будто если Антон услышит отрицательный ответ, то распадётся на атомы в ту же секунду, и никто никогда не найдёт объяснения этому исчезновению, потому что Шастун уже не напишет со второго аккаунта «я люблю одного супергероя, его зовут Арсений Попов». —Глупышка, —целует в родинку на носу. —Не чуть-чуть, —и загадочно дёргает бровью, игнорируя любые вопросы. Арсений падкий на тактильность, и Антон знает об этом только из интервью и наблюдений фанатов в комментариях под этими самыми интервью. Он отставляет кружку на стол, даже не отпив из неё, и оплетает руками за шею, утыкаясь носом в молочную кожу, отдающую слабым запахом одеколона. Пока все дома вокруг не рухнут, пока не грабанут очередной банк, пока Земля не взорвётся, Шастун готов обнимать и целовать, игнорируя страх перед Волей с Шеминовым и общественным осуждением. Только потому что он тоже человек.