Суперхер.

Необязательно быть дохуя харизматичным и создавать запоминающийся образ, чтоб прославиться: ценители найдутся у всего, потому что красота в глазах смотрящего, — об этом Арсений говорил несколько дней назад, стоя над курящим Антоном со сложенными руками, рассматривая невидимых птичек за окном. Антон в это время сидел на кортах и держал дым во рту по десять секунд, выдыхая его не вверх, а куда-то в подмышку, чтоб лишний раз не палиться. Совсем ёбнулся молодой. И сейчас, сидя на тех же кортах, только на балконе квартиры Выграновского с Булаткиным, Антон в заметках записывает всё, что сказал Арсений, потому что «писульки», как их называет Арс, помогают Шастуну расслабиться и держать голову в холоде. Эти писульки имеют для Антона особую ценность, которую видит и понимает только он, чувствуя себя в разы спокойней от осознания того, что если его телефон будет просматриваться, то белый свет в будущем он будет видеть только за маленьким окошком под потолком в тесной и холодной камере. Если даже у говна есть ценители и более приемлемое название этих ценителей, то у Антона, судя по количеству подписчиков, этих ценителей, как говна. И не то, чтоб они все являлись говном, но иногда встречаются не очень приятные ценители. Чего только один Шеминов с Матвиенко стоят, которые, между прочим, на Антона подписаны и улыбаются в глаза, стоит ему на основном аккаунте выставить очередной бессмысленный пост, который никак не касается того, что он пишет с других аккаунтов. В самолётах есть запасные выходы. И ими же рано или поздно воспользуются, находясь на высоте более десяти тысяч метров. Видеть безопасность в бездне это, конечно, новый уровень идиотизма, до которого Антону ещё бежать и бежать. Если есть запасной выход, соответственно, есть и запасной план. У Антона же из запасного есть только трусы с носками во внутреннем кармашке рюкзака или сумки на тот случай, если свои потеряются. Каким образом — неважно, но это уже пройденный этап. Подушка безопасности должна быть у всех и везде, только Антон далеко не все. Его безопасность — он сам, и проверку он каждый раз не проходит, получая бешеные штрафы. За любой оплошностью стоит высокая вероятность фатальной ошибки, забьющей последний гвоздь в прогнившую от сырости крышку гроба. Любое слово, сказанное не в том месте, может стать последним, и песенку потом не спеть. Только что делать, если песенка давно спета? На вопрос Арсения «что будешь делать, если все узнают правду?» Антон пожал плечами и быстро срулил с темы, ведь не смог сразу найти нужных слов. Возможно, ему просто было нечего сказать в ту секунду, ведь до того, пока Попов не задал простой вопрос, Антон о подобном не думал. Арсений одним предложением загнал в угол с очень высокими стенами, которые сужаются к потолку и пропускают свет исключительно днём. Антон попал в усечённую пирамиду, площадь которой не может высчитать. Его буквально вынудили заснуть с крутящимися в голове встречными вопросами, которые тут же покрывались новыми от Арсения под боком. Ночью у Попова из щелей черепной коробки выползают тараканы. Эти тараканы разносят все его переживания с мыслями, и шорох лапок паразитов с каждой секундой становился всё слышней и слышней. Арсений думает очень громко, заставляя думать и Антона. Даже не думать, а загоняться. Но запасного выхода, плана и подушки безопасности после долгих копаний и поисков у Антона так и не появилось. Только выход в окно, но с этим тоже подумать надо, потому что умереть Антон хочет красиво и желательно без крови, пусть то почти невозможно с его-то секретами. «Запас» должен существовать при условии существования чёрного дня, иначе от него не будет толку. Как и от всего, чего Антон не боится. Страх как двигатель процесса будет присутствовать всегда и везде. Неважно, в какой именно сфере, но будет. И этот страх порождает желание двигаться дальше, накидывая в заметках очередной пост в Твиттер, который обязательно соберёт не одну тысячу осуждающих комментариев. Бояться собственных слов = бояться самого себя. Бояться собственных постов = бояться самого себя. Бояться самого себя = сдохнуть с голой жопой без гроша в кармане. Любые мысли про социальное дно не претят от слова совсем, но поделать с ними ничего нельзя: они будут всегда. Нервный тик вызывается мыслями, касающимися вторых аккаунтов, на которых ничего, кроме правды, нет. Только если эта правда попадётся на глаза не самым хорошим людям, попадётся и Антон. И Арсений, говорящий, что общественное осуждение со стороны нужно просто пережить, потому что жить — нихуя не легко, уже не спасёт ни своим турбодвигателем в жопе (или с помощью чего он там летает), ни хвалёной харизмой, ни своей податливостью. Арсений, как и Антон, не сможет сделать ровным счётом ничего. Потому что они оба, как и все остальные, слишком маленькие, а стоящие перед ними важные дяденьки слишком огромны. И власть их также куда огромней, чем подписчики каких-то двух сосунков вместе взятые. Если не скажу я — не скажет никто. Крысы со временем вылезают на каждом корабле, и они всегда являлись самыми первыми пассажирами на борту. Если учёных мучает вопрос, что появилось раньше: курица или яйцо, у Антона голова забита совсем другим: кто его сдаст и как скоро. Его небольшой блог с очень большой аудиторией существует уже не первый год, и закрыться он может куда быстрее, чем создавался и набирал хоть какую-то популярность. Эта популярность сейчас растёт со скоростью чужих детей, которых видишь раз в десять лет, всякий раз удивляясь скоростью, с которой летит время. Если растёт популярность, растёт и внимание, которое напрямую зависит от первого. Оно проявляется во всём, и иногда от чрезмерной дотошности начинает тошнить. Антон знает немало суперов, что ушли с постов, но внимание и интерес к ним не угасают по сей день. Наоборот, в какие-то моменты даже возрастает до того уровня, который был до отставки. Но это происходит лишь в том случае, если какому-то умнику приспичило залить в тикток эдит с бывшим супергероем или нудное видео под молодёжную музыку с душераздирающей цитатой, которую отныне будет упоминать каждый, кому не лень. Антон уже сполна почитал, какой же он долбоёб и вообще место ему не на диване со своей критикой, а на заводе, потому что спроса с таких, как он, никогда не было. Антон лишь истерично смеётся, закрывая глаза, и представляет, как Паша ломает ему нос стулом, до этого лопнув все слуховые связки своим ором. Антон представляет что будет, если он всё-таки оступится и случайно скинет с лица свою маску местного цивилизатора. Как бы успешно Шастун не пытался сублимировать и усмирять свою паранойю, в список возможных стукачей попадают абсолютно все, даже сам Антон, который боится одного: не сдохнуть, разбившись насмерть из-за того, что не успел затормозить, а нечаянно проговориться, заметив только спустя время, как только ему ткнут носом в это. Если же парень с лёгкостью забудет о таком проёбе, то интернет будет помнить всё и куда больше.

***

На ночную смену Антон остаётся один из команды, ибо весь день бакланил в офисе, так и не дождавшись ни одного уведомления с заданием на экране часов. Сегодня было слишком спокойно и основная работа досталась всем ребятам только вечером. Всем, кроме Антона, который весь день провёл в тренажёрке Башни. Он распрощался с Пашей, случайно кинув ему зигу вместо маха рукой; три раза послал нахер Эда, благополучно отправив его спать; обнял Оксану на прощание и пообещал ей не носиться по офису, чтоб только не засыпать. Хотя зачем почти поклялся в последнем, если они с Сурковой в прошлой жизни были лошадьми и постоянно скачут по Башне, не понимает. Наверное, чтоб кто-то не переживал за целостность носа Антона — ярым любителем целовать им каждый угол. Время близится к восьми вечера, солнечную сторону Башни, на которую как раз и выпадает кабинет Вторых, падают розовые лучи между облаков, приятным теплом ласкающие кожу. Этажи постепенно пустеют, рабочий день подходит к концу, Башня плавно засыпает. В отличии от города. С панорамного окна на 50 этаже Антон не видит, как внизу на каждом фонарном столбе расклеиваются листовки. Листовки, в каждой из которых говорится о нём. Листовки, на которых есть цитаты и ссылки, указывающие на один из его твиттерских аккаунтов. Листовки, что своей яркостью настолько привлекают внимание, что стоящая на автобусной остановке бабка ненароком, но точно прочитает содержимое, надев свои очки с толстыми линзами. Пока Антон борется с чувством голода, лениво листая ленту Твиттера, город борется с Твиттером, стараясь привлечь максимальное внимание к одной из главных проблем последних двух недель, выходя за рамки дозволенного. Долго бороться как одним, так и второму не удаётся, и Шастун заставляет себя сходить до автомата с диким желанием затолкать в себя какую-нибудь шоколадку для повышения сахара в крови и насыщения желудка. Он долго определяется со вкусом сока. С шоколадкой определился почти сразу и уже ввёл нужный код, чтоб та выпала. Только вместо выбранного Сникерса с лесными орехами, который вот-вот должен был выпасть, Антон получает грубый толчок в грудь и удар затылком о стену за спиной. Забитая всяким бредом голова вдруг резко становится пустой, постепенно заполняясь звуком колотящегося в висках пульса. Если Шеминов перед ебалом уже разносит комплексные обеды, то у Антона есть пара вопросиков к обслуживанию и рабочему персоналу. —Ты чё, сучонок, думал, если к Воле попал, я тебе жопу не смогу порвать за твои выкрутасы? —шипит Стас, и из всего, что находится на его лице, Антон видит только длинный нос, что вот-вот выколет суперу глаза. О своей неприкосновенности знает каждый супергерой, только это право не распространяется на наставников и самих супергероев. Иначе бы у Антона под конец дня не были отбиты рукой Выграновского все ягодицы, а Паша бы трясся при виде своей команды, которой ни мороз, ни зной, ни пиздюлина не страшны. —Отцепись, блять, —в ответ шипит Шастун, держась руками за запястья. Ноги не достают до пола даже вытянутыми ступнями. Нижняя губа от страха едва заметно подрагивает. Глаза бегают по лицу Шеминова, пытаясь найти в нём ответ. Голова немного ноет от удара, едва ощутимой болью перетекая сначала к нижней челюсти, потом к груди, а затем и в живот, начиная вязать узлы в желудке. Кажется, это далеко не от удара и что-то ещё происходит с организмом Антона, только в страхе он не может вспомнить, когда именно чувствовал подобное. Больше всего супер беспокоится за костюм, который опасно потрескивает в хватке кулаков, упирающихся в челюсть костяшками. Лишних денег на новый нет (и никогда не было), и чуть что пойдёт не так, Антон уже грезит мыслями о том, как будет сидеть ночью в комнате со светом настольной лампы, пытаясь попасть ниткой в иголку. Такой себе экспириенс, учитывая криворукость парня. —Я… Я, кх-х, не понимаю… —Всё ты прекрасно понимаешь, я же читать и чувствовать не умею, —перебивает мужчина, в очередной раз встряхивая худенькую тушку Антона. —Ты нихуя не умеешь, —сипит в ответ супер. Знает: Шеминов — тварь дрожащая и права никакого не имеет даже на чувства. Мужчина улыбается точно также, как тот клоун из фильма про подростков, которые искали себе приключений на жопу. Антон читал книгу, и ему страшно из всех этих подростков оказаться девочкой, которую пустили по кругу. Сомнения о том, что Паша спасёт, разрастаются в его бедовой башке со скоростью его же ног, которые сейчас никуда не могут затащить. Потому что они не в фильме и далеко не в книге, и спасение не наступит априори. —«Стена, разделяющая живых и мёртвых, скоро упадёт. Я жду её падения как никогда, потому что другого выхода из Башни просто нет», —дословно цитирует Шеминов один из постов Антона. —Узнаёшь, что сам же высрал, или тебе, блять, в рожу ткнуть надо твоими ебучими фейками, чтоб ты понял, что пора заткнуться? На каждое слово приходятся резкие рывки, из-за которых Антон бьётся затылком о стену. Он мотает ногами, пытаясь их задрать и упереться в живот Стаса, только ноющие мышцы всячески противятся поддаваться. Возможно, даже не из-за усталости. Антон не может понять причину своей слабости, пока в голове отдаётся быстрый стук собственного сердца и чувствуется прилив крови к мозгу. —Читать умеешь? Умеешь. Так пробегись по улице и посмотри, что про тебя, защитника, на заборах и фонарных столбах пишется. Много нового для себя откроешь. Ещё раз я узнаю или увижу, что ты выложил эту хуйню, я тебе собственной башкой клянусь: в Башне ты больше никогда не появишься. Как и на других работах. Хватка ослабляется, вскоре пропадает вовсе, и Антон падает с высоты своего роста жопой прям на плитку, не успев опустить ноги для минимальной устойчивости. Он поднимает круглые глаза на Стаса, что смотрит сверху вниз, в точности на говно, медленно ведёт языком по сухим губам и жмурится, когда мужчина резко сгибается, кулаком мажет точно по носу и обратно разгибается, будто только что и не разбил его. —А это тебе за то, что лезешь к моим ребятам. Надеюсь, ты вынесешь верный урок. Теперь отдыхай. Стук небольших каблуков отполированных кожаных туфель постепенно затихает, лифт пикает, когда приезжает, и его железные двери закрываются за спиной мужчины, лица которого Антон не видел. Тишина, стоящая в коридоре, давит на черепную коробку, сжимая ту до треска. Голова гудит, нос болит от удара, пока Антон просто сидит на полу, как русалка, одной рукой упираясь в холодную плитку пола. Во всё, что только что произошло, вникает постепенно, складывая пазл на тысячу деталей в целостную картинку. Одно Шастун понял едва ли не сразу, как услышал свою писульку: бога нет, значит, Шеминов про аккаунты узнал явно не от него. Свечку тоже вряд ли держал, соответственно и не видел ничего. Его последние слова стали завершающим кусочком этой громадной картинки: крысы на корабле начали грызть дерево, из-за чего образовались дыры, и судно Антона верно идёт ко дну, утягивая единственного пассажира не в светлое будущее, а на верную смерть. Сникерс забирается из ящика автомата, вместо сока Шастун выбирает воду с лимоном, опустошая бутылку наполовину, пока идёт до своего кабинета. Он садится на мягкий стул с одной железной ножкой, дрожащими руками берёт телефон, быстро печатая в закреплённый диалог короткое «ты где?». Ответ приходит через пару секунд, словно диалог мониторили. Только радости, как прежде, Антон не испытывает. Он резко подрывается на ноги, от злости швырнув шоколадку на стеклянную середину стола, и тяжёлой поступью заворачивает в сторону кабинета Первых, подходя к дверям впритык, чтоб датчик движения сработал, и перед глазами парню явилась до ахуения смехотворная картина: Арсений Попов собственной персоной смотрит прям на него, растягивая широкую улыбку, которая мнёт красные после улицы и бега щёки. —Привет. —Это ты! Я всё знаю! Ты меня сливаешь! —вместо ответного приветствия кричит Антон, пальцем указывая на Попова. И сейчас ему далеко плевать на слова любимой маменьки, которая строго наказывала не тыкать пальцем в людей. Её слова сейчас последнее, что может прийти красному от злости Антону. Первое: как он топит Попова головой в унитазе. —Что?.. —улыбка сползает с лица, глаза округляются от непонимания такого заявления. Антон, настроенный крайне враждебно и серьёзно, вызывает смятение, заставляя AirP напрячь мозги, вспоминая все грехи за сегодняшний день. От мягкой походки на носочках ранним утром у его Звёздочки не осталось и следа — лишь уверенный шаг и стук тяжёлой подошвы о плитку на полу. Вся котячья нежность ушла вместе с ранимостью — ей на замену пришли обида и злость. Плавность движений заменилась на сжатые в кулаках пальцы, отросшими ногтями разрывающие внутреннюю сторону ладони. Арсений чувствует себя лишним в этом огромном полукруглом кабинете, смаргивая сухость с глаз раз в десять секунд, когда встаёт со стула и подходит ближе. С каждым хлопком веком о веко Шастун подходит всё ближе, и буквально в пару шагов уже настигает Попова, толкая в плечи, заставляя упереться бёдрами в стол позади. —Я не понимаю, Антон. —Всё ты понимаешь! Кто тебя подговорил? Шеминов? Может, Воля? Или ты на кого-то из своих ещё пашешь? Кому ты сливаешь то, что я тебе говорю, блять, по секрету, нахуй?! —орёт Шастун, и на каждое его слово веко напротив дёргается то ли от испуга, то ли от громкого голоса. Он не понимает на кого больше разозлён: на себя за свой язык без костей, или на Попова, которому только, блять, и нужно было, как копнуть поглубже, поманить пальцем и просто принять к себе, выстраивая образ того самого счастливого и надёжного человека, которого Антону так не хватало. Только от надёжности не осталось и следа. Надёжность заменило презрение. —Да о чём ты, блять?! Какое «сливаешь»? С чего ты это взял? Голос Арсения становится громче, приобретает рычащие нотки, как бы ему не хотелось выходить из равновесия. Одно дело, если б Антон просто был на взводе, и совершенно другое, когда он орёт на того, с кем проснулся в обнимку утром. —Аккаунты. Аккаунты и посты. Стас узнал о них. Через этот ебаный Твиттер узнал, потому что какая-то сука распостраняет посты, расклеивая их, блять, на стены на улице! Только ты про них знаешь! И только ты знаешь, что их веду я! Я никому больше не говорил! —Стой, Антон, успокойся… Ты явно ошибся. —Да иди нахуй со своим «успокойся»! —от злости Антон мажет кулаком по холёному лицу с такой силой, что Попов заваливается спиной на стол, тут же хватаясь за лицо. —Я не могу успокоиться, когда доверился тебе, а ты как крыса поступил! Да почему «как»? Ты и есть самая настоящая крыса! Не зря Паша вас всех хуесосами называет, которые только и могут, как очко лизать. —ДА СХУЯ ЛИ ТЫ ВЗЯЛ, ЧТО ЭТО Я?! Стёкла от крика дрожат. Дрожат и руки Шастуна, которыми он сжимает ткань чёрно-жёлтого костюма. Идеального как с эстетической стороны, так и со стороны удобства. Как и сам хозяин костюма, чьи глаза стали на тон темнее точно не просто так. Как бы от ответной агрессии не было неприятно, крик помог успокоиться двоим. Напряжённая тишина и громкое дыхание обоих парней слишком давит на хрупкие плечи Антона, который порядком заебался вывозить всё в одиночку, стараясь крутиться каждый раз так, словно он балету всю жизнь учится. —Потому что ты про него и знаешь. Только, блять, ты. —12 миллионов человек в городе живёт. В одной только Москве 17, если брать ближайшие населённые пункты. Как думаешь, среди них найдётся хотя бы двое, которые ненавидят суперов и в хуй их не ставят?! Может быть это те, кто взорвали три дома в один день. Как вариант рассмотри того, кто тебе подошёл. Или тех, кто до этого хуйню творили, подрывая репутацию не только мою с тобой, но и остальных команд? Не только нашего этажа, —Арсений старается говорить чётко и вполне спокойно, только ответная злость на злость всё же всплывает, и он не может её контролировать, как бы не хотелось. —Нахуя мне, по-твоему, сливать тебя? Почему ты сразу на меня думаешь? —А нахуя ты грозился, что спалишь меня Паше?! —Да я тебя сейчас реально спалю, если мы не поговорим! Ты жопой или хуем думаешь?! Я бы не сказал, долбоёб, потому что в этом смысла нет! Типа я к тебе заваливаюсь такой, вижу: ебать, Шастун курит, а подставлю-ка я его. Так ты, нахуй, представляешь себе это?! —Так а для чего ты делал это?! И на этот вопрос у Арсения ответ один: он без дальнейших разборок быстро набирает скорость, резко хватает Шастуна за плечи и впечатывает его в самую дальнюю стену с такой силой, что след от его туши проминается в бетоне, осыпаясь пыльной крошкой на светлые кудри. Антон — натура вспыльчивая. Антон боится лишиться работы и быть изгнанным. А ещё он боится проигрывать, и только поэтому бьёт с такой силой, как учили: чтоб переносица хрустнула, а из ноздрей тут же полилась кровь. Не жалко. Антон (как думает) не успел привязаться настолько сильно, чтоб потом жалеть. И если его очередная детская мечта просто навсегда закроет глаза, Шастуну будет совсем не больно и даже не боязно. Он не знает ничего про подставление второй щеки, поэтому резко отталкивается от стены ногами и летит с супером на пол, неудачно падая на него, ударившись коленями, на которых обязательно останутся синяки. Вдавливает Попова в пол затылком, сжимая его шею пальцами со всей дури, пока тот делает так же, пытаясь придушить Шастуна. От любви до ненависти один шаг, и Антон свой шаг сделал неделю назад, когда попросил Егора организовать ему дорогу до окна Попова. Он думал, что просто оступился, но на деле же полетел вниз с пятнадцатого этажа, беспомощно цепляясь руками за воздух в жалких попытках спасти себя. Словно всё, что когда-то было сделано им ради чужих благ, имело смысл. Словно все, кому он помог, благодарили после. Словно он, пытаясь открыться, действительно был кому-то интересен. Антон шикает, когда его переворачивают на спину и проезжаются кулаком по щекам, губе и брови. Он в ответ только дёргается и бьёт коленями по спине, сдерживая слёзы от обиды и несправедливости. Знал же, к чему всё приведёт, но позволил залезть в душу и помог подобрать ключи ко всем закрытым дверям. Самостоятельно позволил. Когда изо рта Попова вперемешку со слюной капает кровь Антону на лицо, дверь резко открывается, а в кабинет влетает взбаламученный, даже не зная, за что зацепиться взглядом. С одной стороны его пиздюк валяется почти без сознания, цепляясь руками за крепкие плечи, пытаясь сделать тем самым непойми что, с другой стороны этот же пиздюк тронул Шеминовского тугосерю, и Стас точно не оставит это без внимания. И к кому из них рыпаться Паша вообще не знает, на пару секунд просто замерев без единой мысли в голове. —ЧЁ ДЕЛАЕТЕ?! ОТЦЕПИЛИСЬ, НАХУЙ! —орёт Воля, пинком под рёбра скидывая ослабевшего Арсения на пол. —Вы чё, блять, устроили? —с паузой через каждое слово, с безошибочно читающейся в глазах злостью чеканит мужчина, стараясь сдерживать себя, чтоб не ёбнуть каждому карику, валяющемуся возле него. —Мне за вас три шкуры сдерут. Вы понимаете своими засохшими мозгами или, блять, нет?! Всё же второй пинок достаётся Антону, и попадает тот в ягодицу, из-за чего парень жалобно выдыхает, перекатываясь на живот. Он сплёвывает целое кровавое озеро, с открытым ртом, пока с губ стекает красная слюна, смотря на него и пытаясь отдышаться. Это не помогло. Злость вышла, но в Шастуне теперь кипит обида, из-за которой он маленьким мальчиком, потерявшимся в магазине, готов расплакаться от страха. Если знает Стас, знает и Паша. Если знают эти двое, знают и люди. Если знают люди, знает и власть. Первая попытка встать заканчивается провалом, потому что ладонь соскользнула с плитки, и Антон ёбнулся подбородком о пол, кажется, разбив ещё и его. Вторая же вполне успешна, хоть и выглядит пугающе: лицо Шастуна залито кровью, костюм запачкан ей же. Даже сомневаться не стоит в том, что только его. Он, шатаясь, медленно идёт к двери, тыльной стороной руки стирая всё сопли, вылетевшие из носа. Оборачивается, пытаясь понять, где он вообще, ибо жёсткая дезориентация резко накатывает на голову, заставляя сомневаться даже в собственном статусе. Распластанный по полу Арсений выглядит настолько ничтожно, что аж на смех пробивает. Супер бы обязательно засмеялся, только вот ему не смешно. Он дёргает рукой, пытаясь её поднять, чтоб снова ткнуть пальцем в Попова, но мышцы не поддаются, и всё, что он делает — поднимает голову, свысока смотря на парня, которому ещё утром шептал нежности. —Не приближайся ко мне. Никогда, блять, не смей, —хрипит Антон, и это последнее, что вылетает изо рта, обращённое к Арсению. —Да нахуй ты ему нужен, пойдём уже, —выдыхает Воля, беря этого страдальца под локоть, выводя из кабинета. У Антона больше нет к Арсению просьб и претензий. Лишь бешеная, неукротимая злость.