Суперхер.

Антон нервно бегает глазами по кабинету, примечая все предметы. Суммирует их, перечисляет, составляет короткие предложения с ними и считает буквы в этих предложениях, лишь бы только не качать ногой от переизбытка эмоций. С рук уже накапало на шестой океан, а пульс концентрируется на конкретных точках тела из-за напряжения, в котором держит себя супер. Поговорить с Пашей за четыре дня так и не удалось: Шастун то прогуливал утреннее собрание, получая задания на часы, то просто отсиживался в раздевалке, прячась за шкафчиками, боясь получить пизды, то намеренно убегал, когда пересекался с Волей, ведь не хотел быть заваленным вопросами, которые обязательно будут. На пятый день спрятаться не смог — не успел. Паша нашёл его в туалете, умывающего руки после сделанного дела, и за шкирку потащил в кабинет, ибо от судьбы не убежишь, а от сдвинутого на порядке и правосудии Воли тем более. Особенно, когда в тот роковой для своей судьбы день Антон сразу же сбежал, отсидевшись в тренажёрке до самого утра. Если сравнивать Пашу со Стасом, Воля — спустившийся с небес ангел, который наставляет на пусть истинный, не трахая мозги по пустякам. Только истинный путь Антона — разбежаться, оттолкнуться от края обрыва и закрыть глаза, разведя руки в стороны, ведь до другой стороны обрыва не хватило пары миллиметров, и тело его полетело в пропасть. Шастун громко сглатывает, когда остаётся один на один с мужчиной, что, сложив руки на груди, смотрит с явным ожиданием на супера. Только чего тот ждёт, Антон не понимает. Он прикидывается дурачком, поднимая глаза к потолку, который, оказывается, зеркальный. Его отражение бледное, скрюченное и излучает страх, оседающий на кончиках пальцев и плечах Воли, вынуждая стыдиться самого себя. —Ну? —Паша нарушает это тяжёлое молчание своим хриплым голосом, смотря на Антона с вызовом. Причём с таким вызовом, словно уже всё знает: и про ебанутые отношения, и про сигареты на полке шкафчика, и про расположенность Антона к писательству. У Шастуна же вместо ответного вызова появляется только желание стрельнуть Паше сигаретку и выйти на балкон 50 этажа, словно холодный сильный ветер, что постоянно там гуляет, поможет наставнику остыть. В плохом случае сдует супера нахуй. Хотя для Антона летальный исход будет самым хорошим. —Что? —Рассказывай. —Что рассказывать? —Шастун, нервы мне не трепи. Рассказывай, почему мне пришлось оттаскивать тебя от Попова и как ты с ним вообще связался. Он мог бы притвориться конченым дауном, сделав вид, будто ничего не было. Только Паша — не даун и даже не конченый. У Паши хорошая память и не менее хороший, работоспособный мозг, который за это время, возможно, успел сложить примерную картину происходящего за своей спиной. —Я не просил меня оттаскивать, —обиженно бурчит себе под нос SS, потому что названный человек не вызывает у него ничего, кроме неприязни. Номер этого человека заблокирован, контакт в чёрном списке, в Твиттере кинута жалоба, ведь ебанутым место в формалине, а не в развитии и существовании рядом с порядочными людьми, что сидят в шкафах и боятся слово лишнее сказать. И это ещё малая часть того, что Антон отправил в виде скриншотов и гневных голосовых себе же в личку, чтоб выговориться. —Да я и не сомневаюсь, что ты не просил бы. Антош, я же пока по-хорошему прошу. Я же не говорю тебе вообще к нему не подходить. Просто расскажи, с чего всё это началось и почему так закончилось. Антон жадно смотрит на то, как Паша вынимает из кармана пиджака пачку сигарет с зажигалкой и поднимается на ноги, подходя к кухонным полкам за блюдцем, что используется исключительно как пепельница. Он уже чувствует горьковатый вкус дыма на корне языка, готовый пассивно поглощать его. Но вместо этого округляет глаза, когда его резко толкают в грудь, и стул на колёсиках катится до самого окна, врезаясь ножками в огромную раму, за которой больше сотни метров до земли. Перед глазами возникает одна из двух вытащенных сигарет, на которую Антон смотрит, как на свой дом после взрыва. Вернее на остатки от него: с таким же сожалением и безнадёгой. Он продолжает держать руки при себе, не позволяя взять сигарету, потому что одним простым жестом может спалиться и не оправдаться. Не скажет ведь «руки зачесались», потому что их Шастун уже почесал. —Долго ломаться будешь? Я знаю, что тебя паровозом зовут не только из-за того, что ты дымишься после бега и носишься, как в жопу ужаленный. Антон поднимает щенячий взгляд на Волю, уже готовясь защищаться. Аккуратно забирает из рук сигарету, неуверенно вставляя её между губ, перед этим покрутив и проверив на наличие странностей. Странностей не обнаружено, и кончик загорается с помощью предложенной зажигалки, что возвращается обратно. Глаза закрываются, а долгожданный клубок дыма выпускается в свежий воздух, тянущийся из окна. —Тебе уже Попов об этом растрепал? —тихо спрашивает супер. Кажется, он оступился, судя по немного ахуевшему лицу мужчины. Кажется, кому-то давно нужно было подрезать язык, а вместе с тем и пальцы. —…а должен был? От тебя просто периодически несёт, как от пепельницы, когда я вас резко выдёргиваю с тренировок сюда. А ещё у тебя пульс учащается, и я вижу это по часам. У меня также. Блять. —Не ругайся. Так что там Попов должен был рассказать? И ты ничего мне за это не сделаешь? Даже не скажешь? —Тошик, это не в моей компетенции. Ты можешь хоть кошек в жопу ебать, только делай это так, чтоб другие не знали. —Скорее они меня в жопу выебут… —С Поповым всё настолько далеко зашло? —догадывается Паша, немного склоняя голову, смотря на горе с растрепавшимися кудряшками, которое взращивал под своим крылом несколько лет и даже не спросил, нравятся ли ему установленные порядки. Мужчина дёргает бровью, когда его пацан кивает прерывисто, и просто выдыхает дымовое колечко, решая не лезть в эти высокие и быстрые отношения раньше времени. Принцип «лучше поздно, чем никогда» — как раз про него, ведь лучше узнать побольше, чтоб ударить побольнее. —Я… Кхм, я знал его ещё когда в школу ходил. То есть не лично, а по телеку там, из комиксов. У меня вся комната была в плакатах супергероев, но плакатов и всяких фигурок с ним было явно больше. Я его боготворил на тот момент. Потом попал в Башню и… понял, что боготворить-то было не за что. Он снисходительно обходится лишь с теми, кто нужен ему ради чего-то, остальных грубо говоря шлёт нахуй. Считает нужным обидно подколоть, обратить внимание на что-то, что его никоим образом ебать не должно и всё в таком духе. Но ты и сам знаешь. А потом… Я начал замечать, что все его подколы как-тот обращены ко мне. То есть… Ну, он про меня больше говорит. Старается как-то коснуться типа, посмотреть, пока я не вижу. Я позвал его в бар. Мы набухались. Я набухался. Слово за слово, и он остался у меня на ночь. Во-от… Сигарета медленно тлеет, дым струится вверх. У Антона появляется чёткое ощущение, что он сидит на приёме у психолога, открывая душу. Хотя при факте того, что по первому образованию Воля учитель, впечатление становится даже не фантомным, ведь тот явно проходил какие-нибудь курсы для работы с детьми. В данный момент перед ним сидит большой запутавшийся в себе ребёнок, которому нужно помочь разобраться в себе. Не сказать, что сказанное напрягает самого Антона, но видно, как у Паши постепенно открывается рот. Пока не так широко, но ведь он ещё не всё услышал. Это только почва, так сказать, база, на которую заливается фундамент, при высыхании покрывающийся глубокими трещинами. Такой же, блять, надёжный, как швейцарские часы. —А остался-то он зачем? —единственное, чего пока не понимает наставник из всей этой пидорасни. Он надеялся на что-то более тупое и примитивное. К примеру, на драку из-за последнего батончика в автомате, или на оскорбление в сторону друг друга, но точно не на это. Паша вообще думал, что Антон Арса за три километра обходит, поливая говном, пока тот не слышит, а не шляется с ним по барам и кроватям, предлагая остаться. —Ну нравился он мне, я побольше с ним времени провести хотел, чё такого-то, —закатывает глаза Антон, только сейчас понимая, что спизданул. «Такого-то» настолько много, что оно из всех щелей льётся, отравляя воздух, почву и воду своим ядом. «Такого-то» как раз Антону и не хватало, только дошло до него с его невозможной упёртостью только сейчас. —Да так… Дальше что? Или вы подрались из-за того, что он на вторую ночь не захотел у тебя оставаться? —Ой, да иди ты. —Да ладно-ладно, я слушаю. Внимательно слушаю. Антон кивает головой, поджав губы, как самая последняя язва на планете. Он делает две тяжки, выпуская дым носом, пробегается взглядом по Воле, в мелких деталях рассматривая его готовность к дальнейшему, самому сочному и горячему, отчего даже у супера текут слюнки. Хотя у него от осознания, что ему сломают нос. Если не Паша, то кто-нибудь точно. —Ну короче… Где-то на этом этапе мы вступаем в отношения, и случается небольшой прикольчик. Я ему рассказал кое-что, о чём по идее не должен был рассказывать, а потом узнал от Шеминова, что об этом знают все. Ну как все… В новостях видел, как репортёры на улице стояли, а на заднем фоне люди бегали и листовки расклеивали? Моя в какой-то степени заслуга. Мужчина кивает, ибо такое не увидит только слепой. —Сам себе могилу вырыл, —перебивает Паша, тыкая окурком в блюдце, дабы потушить огонёк. Где-то здесь у Антона случается сбой в системе, и он зависает на пару секунд, не понимая, к чему это было сказано. —Ты знаешь? —робко спрашивает Шастун, выдыхая дым через несколько секунд. Паша кивает, зная об одной из особенностей Башни: сплетни здесь имеют удивительное свойство разлетаться быстрее, чем бегают сто Шастунов вместе взятые. И летают те благодаря Шеминову, который возомнил себя Львом Толстым, его жене — княгине Уебанской, о союзе которых знают абсолютно все, и пары наставников, что не умеют держать язык за зубами. По факту Стас хуй простой, о чём знает каждая собака, Шеминовой не отмыться от своего клейма, а остальные просто любят говно жрать. Чесать языком при каждом удобном случае — в стиле Стаса. И Антон всё дождаться не может, когда Шеминов наконец-то свой язык о наждачку почешет, стерев тот до мяса. —Мне жаль, правда, что всё обернулось так. Но бессилие перед системой и предопределённость жизни, в которой всё решается за меня, настолько выводят, что… —Что ты готов пожертвовать собой, лишь бы все узнали правду, —заканчивает Паша. Антон дёргает уголком губ, поднимая свои большие глаза на Волю. Глаза, полные уверенности и доверия по отношению к нему, ведь Паша, кажется, уже стал ближе матери, что немного ненормально. Но их всё устраивает и они не жалуются. Не жалуются на друг друга, понимая, как всем тяжело. —Если бы я знал, что всё закончится так, я бы всё равно не остановился. —С чего ты взял, что всё закончилось? —улыбается мужчина, подходя к окну и закрывая то, потому что сильный ветер не радует совсем. —Другого конца быть не может. —Что, если ты сам придумываешь конец? —Тогда он не заканчивается на мне. И тем более не начинается, —пожимает плечами Шастун, добивая тремя тяжками остатки сигареты. Он тушит окурок о блюдце, откидываясь на спинку стула, и густой струёй выпускает дым вверх, успокаиваясь. —Моё мнение — не есть истина в последней инстанции, но большинство всё равно считают его верным, даже не понимая, о чём идёт речь. —К примеру? —Арсений считал в какой-то степени верным, как мне кажется. Хотя он хороший манипулятор, и вполне возможно просто… давал видимую поддержку. Я вообще не уверен в реальности всего произошедшего. И в том, что это было искренне. —Кто-то точно поддержит тебя, потому что память не безгранична и имеет свойство многое забывать. —К примеру ты поддержишь? —К примеру я поддержу, глупыш. Антон подаётся грудью вперёд, соприкасаясь с грудью Паши. Он улыбается, когда рёбра крепко сжимаются, сжимая их в ответ, замирая в объятиях на пару секунд. Все страхи были напрасны. Все переживания обошли его. Все сомнения посетили, но не задержались надолго, потому что ближе работы у парня уже не будет никого. Он остраняется с довольной котячьей улыбкой, прикрывая глаза, когда на маленькую родинку на кончике носа нажимают, тихо смеясь с этого, и расслабляется, моментально напрягаясь, стоит сирене заорать противным визгом, а экранам на стенах загореться жёлтыми восклицательными знаками. —Что происходит? Что случилось, Паш? Воля мечется у стола, что-то тыкая на сенсорной панели, то удаляя, то возвращая вкладки обратно. Молчит, стуча пальцами, и бегает глазами по тексту, светящему в лицо холодным светом. —Я ребят позвал. Подожди их, вместе пойдёте. —Но что сл… —Пять домов взорваны. Этот сигнал, —Воля поднимает указательный палец, заставляя прислушаться к орущим гудкам, —звучит, когда здание заминировано.

***

Скорость ветра по шкале Бофорта — 12 метров в секунду — об этом с утра говорилось в новостях. Обычно, если ветер достигает 10 метров в секунду, весь состав Башни старается сидеть на жопе ровно и помогать только в экстренных ситуациях, когда кого-то придавило большим суком дерева, что случается довольно редко. Но под вечер ветер усилился вдвое, и стоять на открытой крыше 51 строящегося этажа, когда ветер ломает не только ветки деревьев, но и сносит с ног, довольно проблематично. У Антона вообще со своей скоростью и резкими поворотами вероятность не остановиться и улететь нахуй увеличивается в разы. Он стоит на месте ровно только благодаря шипам на кроссовках, но если делает шаг, то на обивке крыши остаются белые царапины. Антон не представляет, что они будут делать с десятью людьми, которые даже не пытаются скрывать лиц — те кажутся очень знакомыми. Они ржут над суперами, обсуждая их самый последний проёб на весь мир, тыкают пальцами и сгибаются пополам, пародируя недовольные лица. Антон краем глаза смотрит на Иру с Катей и с силой закусывает щёку изнутри. От их постоянной оптимистичности осталась только грусть в глазах, и ни намёка на спасение в них нет. Кажется, последняя надежда ушла вместе с яркой улыбкой девочек, которую Шастун по-глупости раньше называл идиотской и необоснованной. А ведь они просто брали от жизни всё и наслаждались этим. —Все команды в сборе, какая редкость, —расплывается в хищной улыбке невысокий парень, пробегаясь карими глазами абсолютно по каждому супергерою. Шастуну от этого взгляда становится некомфортно. Он невольно ёжится, кривя губы, и двигается ближе к Эду, который максимум, что может сделать — электрической сферкой хуйнуть этому парню в лоб, заставив растеряться. Ветер дерёт плёнку со строительных плит, что болтается в воздухе, издавая лишний шум. Весь этаж выглядит очень ненадёжно и, стоит отдать должное, держится из последних сил: бетонная крошка скользит под ногами, не придавая походки уверенности, валяющиеся в некоторых местах гвозди так и норовят впиться в кожу и организовать заражение крови, словно и без того проблем не хватает. Супергероев с каждым днём становится всё больше и больше, и правительству надо их куда-то пристраивать. Поэтому каждые пять лет строятся пять новых этажей, и именно поэтому вся конструкция Башни выглядит изнутри не такой надёжной, ведь качество — не количество. О качестве никто не думает, либо же думает, когда проект сдан. Антон делает небольшой шаг назад, когда сильная волна ветра хлещет по лицу, и рядом с его ногой падает оголённый провод, извиваясь по бетону. Опасности, скорей всего, простой кабель, просто торчащий из бетонного пола, не представляет, но Антон боится, что его шибанёт током. —Понимаете, работа у нас такая: устранять тех, кому места нет на занятых должностях. Сегодня мы, завтра — вы. Любой из вас. Замкнутый круг, из которого никому не удалось выбраться. За все годы долгого существования Башни его так никто и не разорвал. Сомневаюсь, что найдутся счастливчики, —продолжает свою речь всё тот же невысокий парень, и SS переглядывается с EV, хмурясь от непонимания. Если это — новый вид демонстрантов или подготовка к митингу, тогда Антон бросит курить. —Но попытки прекратить будут всегда, и кому-то рано или поздно достанется право голоса. Парень этот смотрит на Шастуна, и в ту же секунду супергерой понимает, где видел его: в банке Северного района Антон содрал с его головы маску животного, оставив в отключке на полу. Прогрессируете? —Чё, скорострел, допизделся ты? Двухэтапную аутентификацию не поставил и всё, вышли все твои секретики наружу. А остальные, смотри, не промах оказались: даже не поняли, что это ты. Почувствовал себя богом хоть на мгновение? —расплывается в широкой улыбке уже другой оратор, привлекая всё внимание как супергероев, так и своих заговорщиков к себе. Внимание двадцати пар глаз напрягает, из-за чего глоток вязкой слюны выходит слишком громким. Супер цепляется взглядом за мужчину с плащом за спиной, ментально передавая ему лишь одно: если бы не ты, всего этого сейчас бы не было. И ответом ему служит улыбка, такая яркая и солнечная, прям как от хорошей новости, которую сегодня никто не услышал. Их не было. —Скажи, и чего тебе на жопе ровно не сиделось? —Как и тебе работу не искалось, —хмыкает Шастун, поворачивая голову на невысокого парня. Его задача — восстанавливать справедливость, как бы то не звучало невозможным. Только что, если справедливости не существует? —Что происходит вообще? Что им нужно? —хмурится Оксана, крутя головой. Никто из супергероев не понимает, что им нужно и что от них требуется. Поэтому все ребята не решаются лишний раз двинуться, просто пилькая глазами и перешёптываясь от каждых сказанных слов десятью парнями напротив. —Дариша, иди сюда, прелесть моя. Давай к нам, —зовёт тот же самый парень, и у Антона вдруг глаза во всю ширь открываются. Он смотрит на то, как Дарина, улыбаясь, подходит к линии из десяти человек напротив супергероев, и обнимает одного, без стеснения поворачиваясь к сокомандникам в обтягивающих костюмах. Не у одного SS отпадает челюсть. Каждый, кто до этого шептался, замолкает, не веря своим глазам. —Ты… —шепчет Антон, убирая за железный рожек ободка на голове кудряшку, чтоб не лезла в глаза. —Я, —соглашается девушка. —Зачем?.. —Так нужно было. Нужно кому? Для чего? Шастун поворачивает голову, встречаясь глазами с Поповым. Хватает пяти секунд, чтоб синхронно кивнуть друг другу, проглотив свой страх, напрячься, влезая в головы каждому супергерою, синхронно отдавая приказ: вперёд. Первым, как самый смелый и шустрый, бьёт Выграновский, просто запуская несколько электрических сфер в посторонних людей, что никак не могут находиться ни в Башне, ни на Башне. Антон не отдаёт себе отчёт в действиях, когда вместе со всеми на всей скорости несётся вперёд, возомнив себя шаром для боулинга. Только кегли должны стоять пирамидкой, чтоб срубить максимум очков, и из-за этой ошибки, допущенной по чистой случайности, Антон с двумя командами из-за способности Дарины отлетает назад. Перед глазами пролетает вся жизнь. Перед глазами стремительно пролетают окна многоэтажки, приближается асфальт и всё мерещится довольное лицо Шеминовой, которая даже не шелохнулась, когда ударной волной отбила абсолютно всех ребят на разные расстояния от себя. У Антона скорость была больше всех. Его отнесло дальше. Глаза слезятся. Дышать становится сложно. Пытаться выбраться тоже. Выбираться некуда. Антон не знает определения этому чувству, но у него в груди расползается мерзкая щекотка, от которой хочется блевать прямо сейчас, когда самый верхний этаж Башни, на котором он стоял буквально только что, стремительно отдаляется. Хочется закрыть глаза руками и досчитать до десяти, словно это поможет подняться ему обратно. Ветер не позволяет двигаться. Антон боится. Из-за слёз, стоящих в глазах, Шастун не видит появившуюся телесную точку на краю крыши. Затем вторую, третью, и то, как одна из них исчезает, заменяясь ещё пятью и одной чёрной, у которой есть красный градиент, маленьким огоньком скачущий в воздухе. Он из-за влаги в глазах не разбирает вообще ничего, а из-за шума ветра не слышит даже собственного писка, точно как у котёнка, который сильно замёрз и устал. Пальцы немеют, лёгкость, появившаяся слишком неожиданно, вот-вот разорвёт его изнутри, потому что такая лёгкость ему не нравится. —АНТОН! —с трудом удаётся расслышать. Птичка. Чёрная точка не становится ближе. Антон закрывает слезящиеся глаза, чувствуя, как щёки быстро мокнут, и уши закладывает сначала от ветра, а затем от оглушительного грохота о что-то железное, что одним хлопком притянуло хилое тельце. Чёрную точку Антон не видит. Ему почему-то очень больно и, наверное, противоударные костюмы не работают настолько хорошо, как то завещает производитель. Их не тестировали на людях, а на животных тем более, просто растянув для интереса и отправив на прилавок, запустив производство. Чёрные точки целым роем расползаются под закрытыми веками вместе с болью. Антон пытается пошевелить пальцами, сдаваясь, когда тело прошивает резкой волной по всем сосудам. Рядом становится слишком тепло, и ветер, что рвёт деревья, рвёт плащ Попова, обматывая им вокруг. Его берут за руку. Переплетают пальцы и тут же отпускают, кончиками касаясь бледного, почти белого лица. Дыхание сбивается и лёгкие выжимают последние выдохи из угловатого тела Шастуна, которое, как оказалось, не отличается от простых людей абсолютно ничем — оно также ломается. —А-Антош… Тошенька, Тошик, пожалуйста, посмотри на меня, —голос на грани истерики и сдерживать ту даётся из последних сил. Арсения от страха за Шастуна трясёт, как припадочного, и он не знает, за что схватиться и что обычно делают, когда падают с пятидесяти этажей на машину, чья сирена сейчас оглушающим воем режет по ушам. Арсений легонько хлопает его по щекам, как обычно делают, когда теряют сознание. Арсений видит, что Антон находится на грани и балансирует, как ебучий циркач на канате. Если сорвëтся — полетит вниз, прямо в самое жерло пропасти, из которого спасения уже не будет. —Где? Где болит? —спрашивает Попов сразу, как только веки с пушистыми светлыми ресницами, закручивающимися на концах, едва заметно дёргаются. Везде. Из груди вырываются только слабые хрипы, обдирающие горло. Арсений включает логику. Глушит свои чувства смыслом и представлением, где именно болит. Эластичный материал фиксатора осанки разрезается осколком стекла машины, на которую приземлился Шастун, продавив в крыше след аж до подголовников кресел. Без фиксатора легче не становится. Арсений тянет вниз скрытую собачку бегунка костюма, снимая давление, и кривится, когда видит, как из обцарапанной шеи струями вытекает кровь, марая молочную кожу. Антон боли не чувствует. Он не чувствует даже, как артерию на шее зажимают, как Арсений поднимает его за спину, забираясь на крышу и утыкаясь носом в висок, бесконечно извиняясь и даже не пытаясь сдерживать своих слёз. —Звёздочка, прости. Я не успел. Я не долетел. Продержись ещё десять минут, скорая сейчас приедет. Катя поколдует над тобой и будешь, как новенький, —смеётся хрипло, когда становится больно от того, что в руках не чувствуется форма костей. —Прости, прости, прости. Ты для меня пример. Я люблю тебя. Скажи ещё что-нибудь, —просит Попов, размазывая по гладкому костюму свои сопли, поправляя светлую чёлку, упавшую на лоб, уже испачканный кровью. Слезами, как и кровью, заливается абсолютно всё: руки, костюмы, погнутый корпус машины и даже волосы. Не молчи, пожалуйста. Звёздочка?.. Антон… АНТОН. АНТОН. —АНТОШ! —Арс! —окрикивает Оксана, выбегая из холла Башни и быстрым шагом направляясь к мужчине, что гладит по волосам светлого мальчишку, стирая под его носом кровь, крупные капли слёз с щёк и открывая раз за разом веки со светлыми ресницами. Мигалки скорой ослепляют и без того мутные голубые глаза. «Куда вы его несёте?», —крутится в голове, стоит троим санитарам зашуршать рядом с Антоном, аккуратно снимая его с крыши. Арсения держат несколько человек, когда Шастуна перекладывают с крыши машины на каталку, пристёгивая ремнями для надёжности. Ему же больно. Его мальчик терпел свои последние минуты на его руках, а Арс так и не успел признаться. Он позволяет Макару обнять себя. Позволяет уткнуться носом ему в плечо и разрыдаться, как в последний раз, потому что смысл его существования скрыт за белыми дверьми скорой. Это летальный исход. И он наступил слишком быстро. Чувство, будто он пытался удержать два конца верëвки, порванной посередине, и отпустил один из них, не даёт ему покоя. Этот второй конец — его звёздочка. Себя Попов давно не держит, позволяя ветру трепать себя. Болтается где-то, находясь даже не близко. Ему плевать на себя. Он держится за Антона.