The Edge of Soukoku's Love — BSD drabbles

Hate myself — NF

Сегодня не самый удачный день. После Порчи Чуя падает как подкошенный. Удар его тела о землю так силен, что слышно, как звенят кости. Снова, снова что-то пошло не так, как нужно было бы. И в том вина Дазая, потому что он отвечает за них обоих и успех миссии в целом. Рука Чуи просто выскользнула из ладони, а Дазай слишком слаб, чтобы подхватить его, и успевает лишь мазнуть пальцами по длинному пальто. Впрочем, Чуе все равно – он отключился, едва его способность была взята под контроль, и свалился уже без сознания. Вокруг них вновь выжженная дотла земля, как и каждый раз, когда приходится задействовать силу Чуи. Дазай опускается на одно колено, чувствуя, с каким трудом слушаются мышцы на ногах. В них словно вбили колья, и Осаму кажется себе деревянным с небольшой разницей лишь в том, что дерево так болеть не может. Дыхание Чуи настолько слабое, что Дазай не ощущает его, даже наклонившись. Надеясь, что Чуя все же еще жив, он внимательно оглядывается по сторонам. Зачистка прошла успешно, но лишняя осторожность, особенно в их положении, никогда не помешает. Кровь везде. Она смешивается с землей, испаряясь едкой солью в воздух. Она на руках у Дазая, она сочится из бесчисленных ран Чуи, она очернила их тела так сильно, что ее ничем не смыть. Все, что им сейчас нужно, это медицинская помощь. Все, что Дазай знает о ситуации, — медицинской помощи не будет. Никто не придет за ними, не уведет в безопасное место, потому что Двойной Черный со всем справляется сам. Их отношения с Чуей, которые кидает из одной крайности в другую, начали сказываться на работе. Отвратительно. Еще отвратительнее, что Дазай не знает, как ему быть с Чуей. И речь даже не о том, что он сейчас истекает кровью. Дазай в бессилии ударяет кулаком об землю. Сейчас можно, его никто не видит. Он с трудом вдыхает, потому что несколько ребер странно изогнулись и как будто мешаются внутри. Но все равно Чуе помощь нужна гораздо больше. Дазай ведет дрожащими пальцами по телу, прощупывая раны. Мокрая ткань противно чавкает, пачкая руки загустевшей черной кровью. Рана на животе слишком большая. Если ничего не сделать, Чуя не доживет до базы. Для Дазая это настолько нереально, что в голову даже не сразу приходит, как ему поступить. У него нет выбора. Помедлив, Дазай начинает разбинтовывать руки. Каждое движение дается ему с трудом и вовсе не потому, что его руки разбиты, а пальцы еле шевелятся. Больше всего Дазай ненавидит открывать миру свою слабость. Единственную, от которой ему так и не удалось избавиться. Он тихо шепчет, что никто не увидит — Чуя убил их всех — но с каждым витком его все больше одолевает отвращение. Он стягивает пальто и, разложив его на земле, складывает на него бинты. Нащупывает в кармане брюк нож, достает его и без лишних церемоний рассекает одежду. Подумав, с трудом поднимает тело Чуи и устраивает его голову и плечи на коленях, иначе забинтовать у него не получится. Чуе нужна профессиональная помощь, ему нужно наложить швы, но все, что у него есть, это Дазай, который, сдерживая тошноту, израненными пальцами начинает перевязывать его раны. Стараясь не смотреть на свои руки, Дазай пытается как можно скорее пережать рану. Кровь, булькая, пропитывает бинты едва они касаются тела, но Дазай не сдается. Он вновь и вновь обматывает тонкую талию Чуи, пока в руках ничего не остается, но этого недостаточно. Кривясь от вспыхнувшей внутри ненависти к себе, Дазай тянется руками к шее, где еще остались бинты. Ненависть горяча и всепоглощающа, и она сжигает его изнутри. Ненависть столь невыносима, что Дазай уже готов опустить руки и оставить все как есть — ведь он уже приложил усилие, сделал все, что мог, попытался его спасти, и в целом его совесть должна быть чиста. Ведь так? Что будет больнее — смерть Чуи или несколько часов ненависти к себе? "На самом деле я не хотел умирать. Лишь освободиться". Дазай касается кончиками пальцев стягивающих шею бинтов. Здесь слой самый плотный, потому что эта попытка одна из наиболее ужасающих. Все, что ему удалось почувствовать, это хруст собственных позвонков и невыносимую боль удушения, а вовсе не свободу. И это откровение, пришедшее к нему вместе со стягивающей шею веревкой, заставило Дазая почувствовать себя ничтожным. Глупым. Способным пойти на поводу у собственных никчемных желаний. Дрожащие пальцы смыкаются на рукояти ножа и подносят лезвие к шее. Одним движением Дазай рассекает узел и принимается стягивать бинт. Белая лента почти касается земли, но Дазай подхватывает ее и продолжает перетягивать рану. Пусть ненависть сильна, но все же терять Чую не хочется еще сильнее. — Я спасу тебя, Чуя. — шепчет Дазай и еле слышно хмыкает. — Я знаю, что ты не сделаешь мне больно. А значит — ты обязан сейчас выжить. На последнем слое бинтов не появляется ни одного пятна крови.