The Edge of Soukoku's Love — BSD drabbles

I don’t wanna see you fall — Groundfold

Дазаю хотелось в этой жизни иметь контроль хоть над чем-нибудь. В итоге, тщательно все обдумав, он выбрал контроль над собственной жизнью. Окончательно определившись, Дазай захотел выбрать, как он умрет. Еще подростком Осаму твердо решил, что как только поймет, как хочет это сделать — сразу уйдет. Но потом он стал членом мафии. Появился Чуя. Скребущееся внутри желание отошло на второй план. Дазай обрел контроль, которого хотел. Только не над своей жизнью, а над Накахарой. И этого было вполне достаточно. Но тяга к смерти никогда не оставляла Дазая полностью. И чем больше они с Чуей отдаляются друг от друга, чем меньше контроля ему остается, тем сильнее растет желание внутри. Когда Дазай стоит на тротуаре, ожидая светофора, он думает о том, как легко просто сделать шаг вперед и быть вмиг уничтоженным многотонной грудой металла. Осаму думает о том, с каким хрустом разорвутся его кости, как легко порвется кожа и лопнут связки, как суставы превратятся в крошево, а от лица останется лишь кровавое месиво после встречи с асфальтом. Когда Дазай идет и вертит нож в руках, то думает, что сейчас вот-вот оступится и нож войдет ему в самое сердце. От этого перехватывает дыхание, и ему требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя. Иногда это не помогает, и перед глазами ясно вспыхивает картина, каждый раз дополняясь новыми деталями. Нож может поразить сердце, а может и угодить в голову. Так легко представить, как острое сверкающее лезвие входит ему прямо в глаз, расплескивая вокруг белок и пронзая мозг так, что кончик лезвия выйдет из затылка. Голова с хрустом треснет, будто спелый арбуз, а умирать он будет медленно, потому что травма мозга не всегда бывает смертельной. Дазай старается не брать лишний раз в руки оружие, не подходить к окнам и вообще меньше появляться на улице, потому что в одно мгновение его бесконечно мучающееся сердце заставит сделать последний шаг. Этому желанию нельзя противостоять. Оно все равно будет виться скользкой змеей внутри, мешая дышать и туманя взгляд. Оно будет переключать желание жить на заднюю передачу каждый раз, едва что-то случится, и связывать по рукам, мешая рационально думать. Сколько бы Дазай не пытался подшучивать над этим, сколько бы не пытался забыть, безумное стремление исчезнуть с лица земли во сто крат сильнее, чем жажда жить. Дазай сидит в ванне, положив подбородок на колени и уже несколько минут не сводит взгляда с ножниц, которым он обычно разрезает бинты. Ножницы лежат на полке, которая находится слишком близко. Опасно близко. Дазай прикрывает глаза, но блеск лезвий в тусклом свете не дает ему покоя. Он слишком хорошо знает, как кровь начинает бежать по венам быстрее, когда холодное лезвие касается кожи. Пусть и лишь для того, чтобы с хрустом отсечь еще один кусок материи, едко пахнущей антисептиком. Дазай едва вышел из больницы, куда его определили после тяжелой миссии. Сейчас он все еще под морфином, огромной дозой морфина, которую Осаму выпросил у врача. А после просто встал и вышел из палаты. Выдернул капельницу, отцепил датчики, схватил висящее на стуле пальто и растворился в шумном вечере Йокогамы. Осаму не успевает опомниться, как ножницы оказываются у него в руках. Морфин бежит по его венам, и Дазай практически не чувствует, как лезвие со скрипом проникает под кожу, поддевая ее острым концом. Ему интересно, насколько хватит его кожи, если тянуть ее вверх? Когда она порвется под натиском ножниц? Осаму уходит вглубь и практически слышит, как щелкнувшие ножницы перерезают сосуды. Ощущение эйфории от отсутствия боли притупляет все, и Дазаю кажется, что сейчас самая прекрасная возможность наконец умереть. Осаму откидывается назад, смутно осознавая, что стукнулся затылком о ванну. Ему так легко и свободно, что Дазай, ни секунды ни раздумывая, позволяет себе соскользнуть в теплую воду с головой. Чтобы умереть от потери крови нужно как минимум порезать еще вены или для надежности еще и артерию, но Дазай думает, что, в целом, можно и утонуть. Чуя кричит. Он кричит, потому что не понимает, почему это произошло, и что ему сейчас делать. Он кричит так, что в горле мгновенно начинает саднить. Дазай, ходячий придурок. Дазай, боже, Дазай, как же так… Чуя наконец соображает достать его из воды и положить на пол. Дазай не дышит, и у Чуи трясутся руки, потому что он не хотел этого. Он не заслужил этого. Все же было хорошо, за что ты так со мной? Со временем Накахара расслабился. Он перестал чувствовать настроение Дазая, успокоился и позабыл о его попытках самоубийства. Чуя не думал, что это повторится снова. И случится тогда, когда он совершенно к этому не готов. Скользкими от воды пальцами Чуя хватает его за запястье и морщится, когда большой палец проваливается внутрь раны до кости. — Черт возьми, почему я? Я не хочу видеть, как ты умираешь! Чуя еле слышно всхлипывает, и это лишь больше выводит его из себя. Накахара не слабак, он сильный, сильнее Дазая, потому что у него хватает смелости жить. Ему тоже хотелось закончить все вот так, это ведь проще, но Чуя смог побороть желание умереть. — Ублюдок!… Если ты выживешь, я сам тебя убью! Дазай не дышит, и кажется, что все кончено. Кровь сочится из руки на пол, и ее слишком много. Неприлично много. Вода в ванной тоже красная, и Чуя не понимает, насколько велика потеря. Спустя столько времени, кровь Дазая все еще единственная, которой Чуя касался без перчаток. Она холодная и липкая, она впитывается в брюки и кожу, от ее запаха тошнит. Крови слишком много. Чуя с размаху бьет Дазая по щекам. Он переворачивает его набок, чтобы прочистить дыхательные пути от воды. Накахара тормошит Осаму, не желая расставаться сейчас. Тело все еще теплое, и Чуя надеется, что это не от воды. Потому что Дазай задолжал ему слишком много, чтобы так трусливо уйти. Дазай внезапно начинает кашлять. Он содрогается, выплевывая красную воду, шлепает руками по лужам вокруг себя. Его сгибает пополам от судорожного желания освободить легкие и, похоже, Осаму не осознает, что произошло. Чуя замирает, понимая, что все обошлось. Медленно выдыхая, он сжимает дрожащие руки в кулаки и пытается прийти в себя. Дазай оказался жив, ему снова повезло, и наверное этому нужно радоваться. Но Чуя, в котором только что перегорел адреналин, не двигается, чтобы помочь Дазаю. Он сидит на коленях на кафельном полу и не чувствует в себе силы сделать хоть что-то. Дазай хрипит — похоже, ему больно. Накахара смотрит на него — и за тенью угасшего ужаса чувствует лишь желание уйти. Он вспыхнул и мгновенно перегорел, потому что выжег свою душу дотла задолго до этого, а Дазай лишь топчется на пепелище. Накахара больше не может так жить. Если это была попытка привлечь его внимание — она отвратительна, и Осаму сделал лишь хуже. Чуя с трудом поднимается на ноги и бросает последний взгляд на обнаженное дрожащее тело. Накахара не помнит, чтобы прежде видел Дазая полностью без бинтов, и количество шрамов просто поражает. Чуя морщится, он более чем уверен, что большую их часть Осаму нанес себе сам. Псих. Накахара хлопает дверью и стремительно уходит. Он идет по коридору знакомым путем к дежурному врачу, смаргивая злые слезы. Чуя задыхается от боли, от невыносимой обиды, что засела в груди, и ему хочется крушить все вокруг. Чего в нем больше? Любви или ненависти? Чуя чувствует лишь бесконечное отчаяние, которое топит его в ледяном море печали.