The Edge of Soukoku's Love — BSD drabbles

Feel something — Labrinth

Чуя больше ничего не чувствует к Дазаю. По крайней мере, он так считает. Они не виделись уже месяц, потому что Чуя на задании в Европе. Смотря на сверкающую Эйфелеву башню из окна отеля, Накахара курит и думает, что все прошло. Их даже напарниками назвать нельзя, потому что он не получил ни одного сообщения от Дазая за все время. Накахара даже не уверен, жив ли он. Как ни странно, это даже к лучшему. Возможно расстояние и время правда лечат, но Чуя чувствует себя намного увереннее. Все-таки он может противосстоять своей слабости, если хорошо постарается. Наркотики остались в Японии, и это двойной плюс от пребывания в Европе. Чую практически не беспокоит ломка, потому что он весь в делах и ему некогда обращать внимание на капризное тело. Синяки на руках почти поджили, и, наблюдая за постепенно желтеющими синими пятнами на сгибах локтей, Чуя чувствует облегчение. Мори все-таки гораздо более дальновидный, чем ему казалось. В некотором роде, он спас Накахару, потому что Чуя покатился по наклонной слишком быстро. Будто в один момент потерял баланс и полетел вниз, а схватиться не за что. Но где-то на середине босс успел его перехватить. Чуя с удовольствием проводит краткие часы отдыха в ресторанах, наслаждаясь одновременно вином и одиночеством. У него даже появилась привычка прогуливаться перед сном и наблюдать за жизнью Парижа. Чуя ощущал, как распускается, будто цветок. Восстанавливает свои силы, как физические, так и моральные, возвращаясь к себе, каким он был до того, как встретил Дазая. Все, что ни делается, все к лучшему. Последний вечер во Франции Накахара проводит в своем номере с потрясающим видом. Он сидит на крошечном балконе, увешанном цветами, и смотрит на гуляющие по узким улочкам парочки. Изредка курит — но не столько, чтобы беспокоиться. Потягивает бокал вина — всего бокал, а не три бутылки за вечер. Можно даже сказать, что Чуя ощущает нечто приближенное к счастью. Здесь слишком хорошо, чтобы возвращаться обратно. Пока Чуя подумывает о том, чтобы попросить у Мори еще задание для себя, он уже летит обратно в Токио и путь назад отрезан. Ему уже хочется вернуться, но Накахара знает, что в Японии тоже много дел. И это обнадеживает, потому что работа должна помочь ему справиться с возвращением. В аэропорту его встречает, как ни странно, Одасаку. Чуе кажется, что весь терминал слышит, как он скрежещет зубами от негодования. Ода спокойно предлагает пройти к серебристому мерседесу и даже открывает перед ним дверь машины с легким поклоном. Всегда сдержанный, немного хмурый, он мог бы понравиться Чуе. Но Накахара смотрит на него и поднимающаяся ревность обжигает лавой внутренности. Ода ведет машину плавно и неторопливо, и от этого Накахара на заднем сиденье вскипает еще сильнее. Едва они добираются до штаб-квартиры мафии, Чуя выскакивает из машины и безжалостно хлопает дверью. — Что за нахрен, ублюдок? Чуя открывает дверь с ноги, не заботясь о том, что он может увидеть в комнате Дазая. Пусть хоть с самим Дьяволом кувыркается в постели, Осаму ответит за то, что сделал. Если спросить Накахару, что такого плохого сделал Дазай, он вряд ли сможет обьяснить внятно. Но с тех пор как Осаму нашёл в лице Одасаку себе друга, Чуя не может избавиться от противной липкой ненависти, и Дазай, черт возьми, прекрасно об этом знает. Осаму сидит в кресле у окна, сжимая в длинных тонких пальцах стакан с виски. Он явно не ждёт гостей: из одежды на нем тонкие чёрные брюки и белая рубашка, накинутая на плечи. Чуя скользит взглядом по забинтованному торсу и едва сдерживается, чтобы не ударить ему под дых. — Одасаку прекрасно водит, не так ли? Губы Дазая мягко касаются края бокала. Он отпивает совсем немного, лишь для вида, маскируя улыбку. Каблук чужого ботинка впивается ему в бедро, и Дазай даже немного вздрагивает, но продолжает неотрывно смотреть на Чую. — Осаму Дазай, — цедит Накахара, думая, как ему лучше поступить. Он хотел по-хорошему, правда хотел, но Осаму не оставляет ему выбора. Чуя обрёл своё спокойствие и был готов жить так и дальше, а не мучать их обоих, но видимо Дазаю нравится убивать его медленно, сводить с ума и провоцировать. — Ненавижу твою поганую душонку. — Ненависть — обратная сторона любви, — улыбается Дазай и касается свободной рукой воротника рубашки, немного оголяя плечо. — Ты поступил отвратительно, — кривится Чуя. Он выхватывает из руки Дазая стакан и опустошает виски со вкусом его губ за секунду. Оно падает горячим комом в пустой желудок, и Чуя вновь чувствует себя безмерно уставшим от жизни. Стакан летит на пол, рассыпаясь миллионами брызг, и Дазай морщится. — Если тебе хочется устраивать ссоры с битьем посуды, делай это в другом месте. Хлёсткая пощечина не сделает ему больно. Она не заставит его задуматься или остановиться, но Чуя чувствует грязное удовлетворение от того, как мотнулась голова на тонкой шее и как полыхнула красным кожа на щеке. — Видеть не желаю твоего Одасаку, понял меня? Чуя жестко хватает пальцами Дазая за подбородок и вдавливает колено ему в грудь, не забывая посильнее упереться каблуком в бедро. Он хочет, чтобы этот придурок посмотрел ему в глаза, но Осаму отводит взгляд, прикрываясь длинными ресницами. Ничегошеньки Дазай не понял, ему абсолютно все равно, что скажет Чуя. Накахара пылает изнутри и понимает, что Осаму может понять лишь один язык. Силы. Гравитация ему не помощник, пока он касается Дазая, но Чуя всегда был сильнее и выносливее. Осаму не любит драться, всегда соглашаясь на это вынужденно, а сейчас, судя по всему, вообще на это не настроен. Второй рукой Чуя обхватывает его шею ровно там, где проходит след от петли, и сжимает, перекрывая доступ кислорода. Кадык Дазая вздымается под ладонью, но он не произносит ни звука, улыбаясь ещё шире. — Не слышу. Ты меня понял? — Не можешь видеть, так не смотри, — ирония в его голосе сгущается до концентрации яда. Чуя ударяет коленом в солнечное сплетение и с удовольствием наблюдает, как Дазай сгибается пополам. Всерьёз бить того, кого обещал защищать, освобождает. Чуя чувствует, как ему становится легче, словно спали оковы какого-то заклятья. — Попробуй ещё только надо мной так пошутить, и тебе будет о чем пожалеть. Чуя отпускает подбородок и впивается пальцами в волосы, наматывая на них скользкие пряди до скрипа. Вторая ладонь все ещё лежит на шее, но доставляет лишь небольшой дискомфорт. Накахара хочет, чтобы Осаму слышал и понимал все, что он сейчас скажет. Он наклоняется вперёд, впиваясь коленом под ребра, и наклоняется к самому уху, чтобы шепнуть, мазнув по нему губами. — Было бы плохо, если бы что-то случилось с драгоценными детишками Одасаку, ведь так? Чуя чуть отстраняется и чувствует себя на вершине мира. В распахнутых глазах Дазая он на мгновение ловит страх и раздражение, которые мигом отражаются на лице морщинкой на лбу. Но Осаму тут же возвращает себя в прежнее состояние безмятежности, а его рука смыкается на запястье Чуи. — Силёнок-то хватит? Чуя щёлкает пальцами, и ваза, стоящая на комоде на другом конце комнаты, лопается на миллион осколков. — Мне даже не придётся пачкать об них руки, — шепчет Чуя в самые губы, чувствуя тонкий аромат виски. Он знает, как сильно они могут сводить с ума, поэтому не рискует поцелуем. Достаточно лишь того, что тело Дазая задрожало под ним, и Накахара чувствует себя отомщенным. — Ты не посмеешь, — пытается улыбнуться Дазай, но его губы его подводят, и Чуя чувствует, как внутри вновь расползается бездна отчаяния. Насколько же Дазай любит Одасаку, по-настоящему любит, что все можно прочитать на его извечно безразличном лице? Ответ прост: так сильно, как никогда не любил Чую. — Если от этого тебе будет так же больно, как и мне сейчас, то дай только повод — и моя рука не дрогнет. Чуя отпускает Дазая и поворачивается к двери. Тело предательски реагирует на проблески кожи под расстёгнутой рубашкой и чужое тепло, но Чуя выше этого. Осаму его предал. И не тогда, когда лёг с кем-то в постель. А когда влюбился в кого-то настолько, что до ужаса боится его потерять.