The Edge of Soukoku's Love — BSD drabbles

Hurt for me — SYML

And I sweat it out, I'm not okay And I'm shaking on the floor I lie awake and I count the days And I wait beside the door Я так не могу, я не в порядке, Кидает в дрожь, я на полу. Глаз не сомкнуть, считаю дни, Смотрю на дверь и жду Чуя уже давно не сидел вот так — без дела — несколько часов подряд. Ему кажется, что сейчас и не получится чем-либо заниматься, потому что все его существо пребывает на взводе. Минуты тянутся медленно, хоть Накахара и не имеет при себе часов и не может сказать наверняка. Он просто чувствует, что время сочится каплями, как кровь из легкого пореза. В подвале спертый воздух с запахом железа, пыли и чего-то еще сладковатого. Им неприятно дышать — его липкость обволакивает легкие изнутри и пристает к коже. Чуя нервно трет нос пальцами, но это не помогает. Тогда он пробует дышать ртом, но и от этого его начинает тошнить. На полу холодно, а край бетонной ступени неприятно врезается в поясницу. Чуя вжимается потным лбом в сгиб локтя и стискивает зубы, не в силах больше здесь находиться. Но уйти он не может, потому что должен быть здесь. Напротив облезлой металлической двери третьей комнаты допроса. Крики Дазая — это то, что Чуя слышит впервые в жизни. И они сводят его с ума. Голос Осаму ввинчивается в мозг, взрывая черепную коробку. Пронзительные крики слышны даже за плотно закрытой дверью, и Чуя даже не может примерно представить степень испытываемой им боли. Он слышал стоны Дазая во сне, когда его мучали кошмары, он слышал вздохи удовольствия, когда Осаму натягивался, словно струна, не в силах сопротивляться накатившему оргазму, но крики — никогда. Потому что Дазай умеет терпеть боль, хоть и всей душой ее ненавидит. Очередной крик прошивает Чую до глубины души. Трясущимися руками он пытается достать сигарету, но роняет ее на грязный пол. Один мощный бросок — и вся пачка размазывается по стене, а перчатки скрипят, натягиваясь на стиснутых кулаках. Сначала Накахара пытался помочь, думал, что это какая-то ошибка. Дазая увели у него на глазах, скрутив руки за спиной, как предателю. Чуя последовал за ними, успев разрушить несколько стен и наорать на половину элитного отряда мафии, который обычно курьировал преступников, содержавшихся в тюрьме штаб-квартиры. Он не верил в слова Осаму, который продолжал повторять, что все нормально, даже когда его пристегнули за руки к стене, подняв над полом. Бледный как стена Чуя покинул пыточную через двадцать три минуты после начала. Сразу после того, как Дазаю вывернули четыре пальца до хруста. — Босс... за что вы так с ним? Голос Чуи трескается, потому что он совершенно выбит из колеи. В ушах до сих пор звенит от криков, хотя с того момента, как Накахара позорно сбежал, прошло уже пятнадцать минут. Это пытка не для Дазая. А для них обоих. Чуя обещал защищать Дазая, обещал, что никто не тронет его пальцем, чтобы смотреть, как Осаму ударяют по голой спине оголеным проводом. — А как ты думаешь он стал лучшим в допросах? — удивленно интересуется Мори, чуть склонив голову набок. — Только испытав все на себе можно понять, как это работает. И улучшить методы. — Но... — Чуя пытается подобрать слова, хочет возразить и донести до босса, что это ненормально, но Мори уже смотрит на него с таким скучающим видом, что говорить что-либо бесполезно. — Разрешите идти? — тихо спрашивает Чуя. Здесь ему больше делать нечего. — Иди, Чуя-кун. И не вздумай вмешиваться. Дазай сам на это согласился. — подводит итог Мори. — Твоя задача — следить и запоминать, потому что ты правая рука Осаму. Чуя не хочет запоминать. Чуя мечтает забыть обо всем. У него нервно дергается все тело, до судорог изворачивая мышцы, а во рту вкус соли от искусанных губ. Собственное бездействие раздражает с каждой секундой все больше, потому что голос Дазая уже срывается на хрип. Его ломают прямо за этой дверью, а Чуя слушает его пронзительные крики. Мори сказал, что он должен видеть, но Накахара ни за что не зайдет в эту комнату. Иначе Чуя сорвется и убьет всех, кто заставил Дазая страдать. Кто заставил его голос брать такую высоту, что рвутся барабанные перепонки. Но ведь вина Накахары в этом тоже есть? Чуя обхватывает голову руками, не в силах сбежать от своих мыслей. Он безмерно виноват перед Дазаем, потому что должен избавить его от боли. За гулом мечущихся слов в сознании, Накахара даже не сразу замечает, что стало тихо. Противно скрипит дверь, и в полумрак коридора проливается красный свет из допросной. — На, забирай. Незнакомые рослые мафиози небрежно выталкивают Дазая за дверь, толкая в плечо. Он спотыкается на неслушающихся ногах и с тихим стоном падает в руки Чуи. Накахара подхватывает его легкое тело, покрытое кровью, потом и чем-то незнакомым, от чего у Чуи жжет предплечья. Накахара пытается удержать Дазая в вертикальном положении, но он слишком высокий и изможденный, и получается хреново. Чуя пробует прислонить его к ледяной стене, чтобы для начала осмотреть раны, но Осаму не выдерживает и падает на одно колено на пол. — Зачем? — Чуя опускается рядом с ним и шепчет дрожащими губами, чувствуя под руками глубокие порезы даже сквозь перчатки. — Они отомстили мне за твою боль, — булькает Дазай и, не успев закончить, кашляет багровой кровью. Склизкие капли срываются и падают на руки Чуи, а Осаму трясется, и Накахара не сразу понимает, что он смеется. Из последних сил, но это определенно смех, и Чуя захлебывается словами, потому что то, что они сотворили с Дазаем, просто бесчеловечно. — А теперь покажи мне, на что ты способен, Чууя, — хрипло шепчет Осаму, дрожащими руками сжимая его лицо. — Убей их. Убей их так, чтобы они пожалели обо всем. Они сделали мне больно, очень больно, Чуя. Оставить Дазая вот таким невыносимо, но Накахара отойдет всего на пару минут. Дазай разрешает ему. Чуя осторожно усаживает Осаму на ступеньку, накидывает свой пиджак на его обнаженные плечи и нежно целует в мокрую макушку. Тихо скрипят несмазанные петли двери, и Дазай остается на лестнице один. Теперь очередь Осаму слушать крики, от которых кровь стынет в жилах.