The Edge of Soukoku's Love — BSD drabbles

Screams — IAMX

Дазай не просыпается уже несколько дней. Чуя сидит в жестком кресле в его палате, периодически выпадая из реальности и возвращаясь туда лишь когда один из приборов пикнет слишком громко. Он нашел Осаму на лестнице, куда вернулся с руками по локоть в крови. Лишь это греет Чуе душу — ему разрешили отомстить. Жаль, Дазай этого не увидел. Больничная карта, висящая на кровати, вся исписана мелким убористым почерком врача, и Чуе даже не нужно вчитываться, чтобы понять, что дело такое себе. Дазай жив, но после тяжелого сотрясения мозга (Его ударили? Чем его могли так ударить?) он пребывает в состоянии, близком к коматозному. Краем уха Чуя услышал, что так даже лучше, иначе Осаму испытал бы болевой шок. Накахара верит докторам в целом, поэтому просто сидит в палате, наблюдая за приборами и тем, как встает и садится солнце за окном. Дазай даже не шевелится, а его дыхание настолько ровное и незаметное, что Чуе иногда становится жутко. Безделье изматывает его тело, а натянутые нервы требуют действий, и Накахара наворачивает круги по всей палате. В буквальном смысле этого слова. Первое, что замечает вошедший Мори, это едва заметные цепочки следов на потолке. Он задумчиво улыбается и кладет небольшой букет из белых хризантем на металлический столик. Чуя спит, сложив руки на груди и откинувшись на потертую спинку кресла. Он так погружен в себя, что даже не слышит шагов босса. — Дазай-кун еще не приходил в себя? Чуя подпрыгивает от неожиданно громкого голоса. В палате, где до этого самый громкий звук был скрип ножек кресла по полу, речь Мори кажется слишком гулкой. Накахара мобилизуется мгновенно, вскочив с кресла, готовый защищать Дазая. Но осознав, кто стоит перед ним, он расслабляется и устало опускает плечи. — Здравствуйте, Мори-сама. Нет, все так же без сознания. — Кто бы мог подумать, что эти двое так распоясаются, да? — Мори подошел к кровати Дазая и склонился над ним. — Удивительно, что они такого с ним сделали. Как жаль, что мы уже не узнаем, да, Чуя-кун? Чуя скрещивает руки на груди. Нет, он не жалеет, что выпотрошил этих ублюдков. И Мори ничего не сможет с ним сделать, потому что Накахара поступил правильно. Дело даже не в том, какие отношения между ним и Дазаем, просто по его мнению это совершенно неправильно. — Они получили по заслугам. — Разве эти ребята сделали что-то плохое? — Мори поправляет одеяло, укрывая Дазая по самую шею. — Они ведь помогли Дазаю узнать что-то, что поможет в его работе. Чуя молчит. Он категорически не согласен, но боссу этого знать не обязательно. Мори и так все читает по его лицу. — Ты не хочешь, чтобы это снова повторилось? — Утверждение. Мори не требуется никаких слов, и все же Накахара вынужден ответить ему. — Да, босс. Я не думал, что у нас такое практикуется. — Тебе кажется, что это лишено смысла? Тогда, получается, Дазай пострадал зря, — с ноткой наиграной досады говорит Мори. Он развязывает ленту букета — с листьев срываются капли и падают на пол — и начинает по одному ставить цветы в узкую вазу. — Нет. Просто мне кажется это бесчеловечным — пытать одного из членов мафии. — А если бы это был не Дазай? Слова Мори всегда застают Чую врасплох, и ему кажется, что он отвечает невпопад, не успевая понять, что скрывается за ними. В попытке разгадать замысел босса, Накахара запутывается в собственных мыслях и теряет нить разговора. В словесном поединке с Мори ему вряд ли удастся победить. — Никто из мафии не заслуживает такого, — наконец, задумчиво выдает Накахара. — Тогда получается, что Дазай-кун плохо поступает по отношению к Акутагаве-куну. — Дазай не пытает Рюноскэ, это другое, — возражает Чуя, но даже он сам не верит в собственные слова. Дазай особенно жесток по отношению к Акутагаве, и все это знают. Хотя, до больницы дело все еще не доходило, так что это все равно не то же самое. — Если Дазай-кун тебе так дорог... Хочешь, я сделаю так, что больше это не повторится? Тонкие пальцы перебирают толстые стебли, убирая лишние листья, чтобы весь букет поместился в вазу. Чуя завороженно наблюдает за ним и отвечает на автомате, стараясь не думать о том, что Мори может за это попросить. — Да, босс. Мори довольно хмыкает и отходит от Дазая. Небрежным движением стягивает плащ, чуть ослабляет галстук и с невероятной элегантностью садится в кресло, в котором до этого пытался хоть немного отдохнуть Чуя. — Хорошо. Подойди ко мне. Не понимая, к чему ведет Мори, Накахара делает неуверенный шаг вперед. Палата на самом деле совершенно небольшая, потому что еще шаг — и он почти вплотную стоит у кресла. Мори смотрит на него снизу вверх, и это должно быть привычно, потому что обычно он всегда сидит, когда слушает Чую с отчетом о миссии. Но в этот раз что-то неуловимо изменилось. Накахара впервые стоит так близко к нему, и от этого в животе все переворачивается. Его глаза вспыхивают алым и пронзают взглядом, и Чуя растерянно смотрит на него, не понимая, что ему дальше делать. — Я не попрошу у тебя многого, — тянет довольную улыбку Мори. — Всего лишь один-единственный поцелуй. Его руки в белых перчатках уже сомкнулись на запястьях Чуи, и Накахара чувствует, что у него нет выбора. Странная, очень странная прихоть, словно это все игра, словно для Мори Дазай не имеет никакого особого значения. Вздохнув, Чуя позволяет притянуть себя ближе и ставит колено на кресло, справа от Мори. Но хватка Огая все сильнее, и наконец Накахара сдается и садится к нему на колени, зажав узкие бедра между своими ногами. — Я так полагаю, что это "да"? Вместо ответа Чуя прикрывает глаза и сам втягивает Мори в поцелуй. Он не сказал бы что это неприятно — скорее, Накахара ничего не чувствует по этому поводу. Чуя старается не замечать, как сильные руки сомкнулись у него на талии, напоминая, кто здесь хозяин. Накахара пытается представить это как работу — и позволяет Мори неторопливо ласкать свой рот, медленно и с чувством изучая его. Огай — воплощение сдержанности и меры даже здесь, и пока Чуя задыхается от ощущений, потому что он все-таки не железный, Мори лишь наблюдает за ним алым взглядом из-под черных ресниц. — Обещайте, что не тронете его, — выдыхает Чуя в тонкие губы. — Обещаю, — спокойно подтверждает Огай. Все, что чувствует Чуя, это тепло и мягкость чужих губ, которые ласкают, не пытаясь причинить боль. Все, что видит Дазай, с трудом придя в себя, это как тот, кто пытался его убить, отнял у него последнее, что было дорого Осаму.