The Edge of Soukoku's Love — BSD drabbles

i apologize if you feel something — Bring Me the Horizon

So I apologise if you feel something But love is all we have Прости, если ты чувствуешь что-то ко мне, Но любовь — это все, что у нас есть Дазая переполняет желание сделать что-нибудь отвратительное. Его темная сторона с каждой минутой все больше берет верх, подталкивая к краю. Если Осаму не сделает что-нибудь сейчас, если он не сделает что-нибудь с собой, Чуей или еще кем-нибудь подвернувшимся под руку, то эта энергия разорвет его изнутри. Так люди ощущают ревность? Как ком в горле, что никак не провалится в ледяной от негодования желудок. Неуемная дрожь в пальцах, нестерпимое желание крушить все вокруг, это они чувствуют? Дазаю в целом все равно, как это называть, но так хреново ему не было давно. — Ведешь себя как придурок, — Чуя нервно курит, сжимая сигарету в дрожащих пальцах. Он сидит на краю стола, сжимая до хруста столешницу. Дазай не пытается притвориться, что все хорошо, потому что его гребанная усталость от жизни превысила все мыслимые пределы. Пусть Чуя делает, что хочет, но только потом не смеет выговаривать Осаму что-то про Одасаку. — Зато ты поступил очень умно. Больше другого места не нашлось? Чуя вскидывается, гневно сверкая взглядом, но не торопится вступить в спор или оправдать себя. Опуская момент, что ему кажется, что ничего плохого он не сделал, Накахара по-детски злостно уверен, что Дазай заслужил почувствовать ревность на собственной шкуре. Можно было бы обьяснить, как Мори втянул его в это, что Чуя повелся как школьник ради Осаму, но почему-то не хочется. — Считаешь, я твоя собственность? Как можно одновременно любить человека и желать ему страданий? Чуя любит Дазая, в самом деле любит, но он делает так больно. Всегда. Потрошит Чую до глубины души на постоянной основе, и сейчас Накахаре его почти не жаль. Иногда ему кажется, что он настолько очерствел, что может почувствовать что-то лишь когда Дазай находится при смерти. С физическими ранами все понятно. Чуя испытал на себе практически все, и он знает, что именно и как болит. Невозможно не испытать сочувствие, когда Дазай валяется без сознания в больнице. Легко любить его, когда Осаму обессилен и мягок, когда он нуждается в Чуе. Но едва его язык приобретает былую остроту и холодность, Накахара чувствует, как внутри что-то ломается. — А разве нет? Чуя смеётся, запрокидывая голову. Шляпа падает с затылка на каменный пол, а с зажатой в пальцах сигареты сыпется пепел на чёрные брюки. — Мори посягнул на твоё, и у тебя сразу сносит крышу? — То есть ты признаешь, что ты мой? Дазай подходит медленно, не сводя пристального взгляда с Чуи. Накахара отворачивается, не желая продолжать разговор. Пальцы Дазая с силой сжимают портупею до скрипа, а губы находят место прямо под чокером, чтобы оставить огненно-красную отметину. Собственник. Всегда им был. Острый вздох Осаму воспринимает как согласие, пусть Чуя и шипит сквозь стиснутые зубы «никогда». — Ещё раз увижу что-то подобное, ты пожалеешь, Чуя. — Не давай больше повода. Глаза Дазая полыхают огнём, и Накахару пробирает дрожь от его силы. Угрозы пустые, но что-то в этом все равно цепляет, и Чуя прикрывает глаза, поддаваясь. Дазай терзает его шею, оставляя укусами память о себе, впивается тонкими пальцами в талию, вжимает худым телом в стол. Накахара не против. Пусть думает, как хочет. Все равно на самом деле именно Дазай принадлежит ему.