The Edge of Soukoku's Love — BSD drabbles

Falling Deeper — Kisnou, Blure

Не любовь доводит человека до ручки, а отношение к его любви. Если ее очень долго испытывать, топтать, издеваться, то она перестанет быть мягкой. Любовь перестанет быть уступчивой, терпимой и всепрощающей — то есть, перестанет быть тем, что она есть по своей сути. Любовь погибнет под натиском небрежного обращения и превратится во что-то ужасное. Нечто уродливое и жестокое, что обратит свой гнев против всех, кто приложил к этому руку. Чуя в глубине души понимает, что Ода ни в чем не виноват, но та чернь, что поедает его сердце, не может просто так отпустить Сакуноске. В конце концов, он как минимум виноват в том, что появился в их жизни. Зачем тому, кто не убивает, вообще находиться в мафии? Что за чертова благотворительность со стороны Мори? Да, у него есть способность, но это не делает Сакуноске хоть сколько-нибудь полезным в глазах Накахары, который крушил врагов, купаясь в их крови. А поэтому рука Чуи не дрогнет. Обжечься и снова дотронуться до кипящего чайника. Осознанно прижать палец к раскаленной стали, ожидая боли. Зная, как это будет. Что все нервные окончания в один момент взвоют и попросят пощады, а костяшки сведет судорогой от желания отдернуть руку. Что на спине выступит пот, а на глазах слезы. По сути, виноват один только палец, но последствия ощущает все тело. — Я долго думал над тем, как заманить тебя сюда. Но похоже твоя способность предупреждает тебя только если есть угроза жизни, чего в моих намерениях пока нет. На песочном плаще капли крови выглядят почти чёрными в свете одной-единственной лампочки, свисающей на проводе с потолка. Где-то капает вода, и это единственное, что напоминает о ходе времени в затхлом подвале. Они забрались в самые отдаленные помещения, которые уже даже как склад использовать абсурдно, настолько здесь высокая влажность и неимоверное количество голодных крыс. — Отпусти меня, Чуя. Ода неловко поджимает ноги под себя, стараясь хоть как-то приподняться, чтобы наручники перестали впиваться в кожу. Правая сломана, но он все равно ещё может ей двигать, а потому убирает ее подальше от глаз Наказары, пряча слабость, будто раненый зверь. У Сакуноске хриплый голос человека, смертельно уставшего от жизни. Чуя смотрит на него и не чувствует в его словах мольбы. Будто Ода просит потому что так надо. Или потому что ему предполагается что-то сказать. Он не просит, потому что ему нужна свобода. Словно Ода сам, как и Чуя, однажды выгорел дотла. — Ты знаешь, зачем ты здесь? — Он не придёт за мной. Ода отвечает сразу, не колеблясь и не раздумывая. Он смотрит куда-то мимо Чуи, словно не осознавая, где находится. Возможно, виной тому то, что Накахара немного переборщил, пока пытался схватить Сакуноске. Ничего, заживет. — Даже зная, что я могу с тобой сделать? — А что ты сделаешь, Чуя? Убьешь меня? Ты сказал, что в твои планы это не входит. Накахара закусывает губу, понимая, что в этот раз почему-то его способ давления не сработал. Хотя, вообще он и не преследовал такой цели. — Есть множество способов причинить вред и помимо убийства. Такой, что лучше бы ты умер. Ода хрипло выдыхает. Похоже на смех, но лицо у него совершенно серьезное, поэтому вряд ли. Он упирается лбом в скованные запястья и глухо бормочет: — Но я останусь жив. Поэтому он и не придет. — Я не понимаю. Чуя искренне чувствует себя потерянным. Словно Сакуноске знает куда больше, видит дальше и играет с ним, будто с ребенком. Очевидно, Ода считает эту затею бездарной тратой времени. Он с легкостью понял, почему оказался здесь, но упустил главное. Чуе не обязательно, чтобы Дазай приходил. Это могло бы стать вишенкой на торте, но не обязательным элементом успеха. Дазай не сможет дать Чуе то, что он хочет. — Ты перестал быть ему интересен? Накахара просто хочет поговорить. Хочет выместить свою злость, бурлящую внутри, свое негодование и невероятную обиду, от которой тяжело дышать. — Просто он знает, что ты не сделаешь мне ничего плохого, — осторожно замечает Ода. Ну да, сломанная нога, четыре мощных удара в солнечное сплетение до хруста и бесчисленные синяки не считаются. — Его присутствие здесь не нужно. В конце концов, все это из-за меня? Прозвучало так обреченно, что Чую передернуло. Святая простота, может он еще убийства Дазая на себя возьмет? — Как будто ты виноват, что Дазай обращается с людьми как с игрушками, — фыркает Чуя в противоположность своим мыслям. — Но тебе не стоило вставать у меня на пути. — Я и не хотел. Он меня не спросил, когда решил влюбиться. Как и ты его. Чуя задумчиво наклоняет голову, хрустя шеей. По очереди щелкает пальцами. Хочется закурить. Или вина. Или вмазать Дазаю прямо по лицу. Или шагнуть с моста, только бы все это уже закончилось, потому что так жить невыносимо. — Мы любили друг друга, пока не появился ты. Ода на мгновение поднимает голову, но потом устало прислоняется затылком к стене. Насколько Чуя может судить, он молод, но на лбу уже глубокие морщины. Часто хмурится, видимо нервы тоже ни к черту. — Я ему всего лишь друг. Не стоит выдавать желаемое за действительное. Чуя с силой вонзает нож в земляной пол, пытаясь хоть как-то выплеснуть свою энергию. Вытаскивает и снова вонзает, пытаясь успокоиться. Слушать проще, когда ты занят чем-то еще. — О чем ты? — Если ты просто перестал быть ему интересен, то тогда, может быть, проблема и не во мне? Ода пожимает плечами и сползает чуть ниже, стискивая зубы от боли в ноге. — Может быть, он просто перестал любить тебя первым. — Почему он тогда снова и снова приходит ко мне? — распахнув глаза, спрашивает Чуя в пустоту. В пустоту — потому что вряд ли у Сакуноске есть ответ на этот вопрос. — Плохо его удовлетворяешь? Плохой ход. Слишком язвительный, очевидный и слишком показывает, насколько Чуе есть дело до всего этого. — Мы с ним не спим, — сдержанно возражает Ода. — Один раз поцеловались, но это скорее было досадной ошибкой. Чуя... Накахара упрямо мотает головой. Он не верит. Потому что в противном случае вообще непонятно, чего Дазай добивается. — Чуя, так ты его не вернешь. Дело даже не в том, любит ли он меня или кого-либо еще. Просто если все закончилось, нужно это принять. — Ничего не закончилось, — выдыхает Чуя, чувствуя, как паника подбирается к горлу. И непонятно, ему страшно, что все и правда рухнуло? Или от того, что это может стать началом его освобождения? С Дазаем быть плохо, а без него... Чуя пока еще не понял, хуже это или лучше. Он лишь знает, что эта мысль его пугает до безумия. Их жизни переплелись слишком тесно, и расставаться с Дазаем будет больно. Так же больно, как и продолжать быть с ним. Сакуноске кажется, что Дазай разлюбил Чую. Возможно, это могло бы стать причиной, если Дазай вообще когда-нибудь его любил. Ода этого не знает, но Чуя-то знает. И не знает одновременно, потому что любого запутает, когда тебе сначала спасают жизнь, а потом говорят, что твоя смерть их бы совершенно не задела. Когда тебе шепчут признания в любви, а потом бросают в больнице. Чего Дазай добивается? Чего он хочет? Чуя понятия не имеет, потому что определился лишь со своими желаниями. — Хочу, чтобы ты сдох. И тихое шипение Сакуноске сквозь стиснутые зубы после хлесткого удара звучит как музыка.