The Edge of Soukoku's Love — BSD drabbles

The War — SYML

Наверное переломный момент это тот, когда даже сигареты уже не помогают. Чуя постукивает пальцами по краю пепельницы, ожидая, что ещё ему скажут. Какую ещё ранящую чушь выплюнут прямо в лицо, зло сузив глаза. Разум требует определенности, и Чуя придумывает отличный выход из положения. Он закрывает глаза и прочерчивает жирную мысленную линию между тем Дазаем, который встречал рассветы на подоконнике несколько лет назад, и тем, что сейчас с презрением смотрит на Накахару. — Какого хрена это было, Чуя? — Тебя не спросили. Дазай скрещивает руки на груди и щурится, думая, что сказать дальше, а Чуя старательно вытаскивает из памяти тёмные волосы, подсвеченные огненным солнцем летней Йокогамы, тепло угловатого тела рядом на узком футоне и глубокие карие омуты глаз, в которых томилась невыносимая печаль, приправленная зарождающейся любовью. — Что ты с ним сделал? — Ничего из того, что мог бы. Чуя проводит черту и между собой настоящим и Чуей из прошлого: гордым, воинственным, способным сражаться за то, что ему дорого. Тогда ничто не было способно его сломить. Отголоски этого и сейчас есть в его сердце, но нет причины, ради которой стоит идти в бой. Тот Дазай остался лишь в прошлом и в памяти Чуи. Вряд ли это ещё когда-нибудь повторится: их жадные поцелуи, горячие худые тела, прильнувшие друг к другу с искренним желанием, но это в самом деле было. И никто не отнимет этого у Накахары. — Зачем? Дазай из настоящего слишком назойливый и постоянно задаёт неприятные вопросы, будто это имеет какой-то смысл. Он давит, требуя ответа, требуя действия, но Чуя чувствует себя слишком вымотанным, чтобы поддерживать разговор. — Мне нужны были ответы. — Мог бы спросить меня. Это представляется настолько абсурдным, что Чуе приходится закашляться, чтобы спрятать смех. По горлу когтями царапают кошки от бесконечных хриплых слов и горькой от сигарет слюны. — Ты не был бы со мной честен. — Точнее, не сказал бы тебе то, что ты хочешь услышать, Чуя? Дазай похоже уязвлен тем, что Чуя не стал выяснять с ним все напрямую. Он вздыхает, нервно поводя плечами, садится ближе к краю, но потом вновь откидывается назад на спинку кресла. Осаму тоже чувствует себя не в своей тарелке, и это немного утешает. — Но я могу сказать тебе кое-что сейчас. Чуя сглатывает предчувствие конца и кивает. В конце концов, ему даже интересно, чем же Дазай хочет с ним поделиться. — Помнишь, когда я в последний раз пытался убить себя? — Конечно. Чуя не колеблется с ответом, потому что он и правда все помнит. Даже слишком хорошо, потому что каждая попытка Дазая так или иначе касалась Накахары. — Значит, ты знаешь, сколько времени прошло. — Семь месяцев, две недели и один день, — почти на автомате шепчет Чуя. Ровно столько времени он мучился, ожидая очередной трагедии. Пока Дазаю везло, но настанет тот день, когда удача отвернётся от него. И Чуя жил ожиданием этого дня, потому что верил, что он неминуем. Нельзя испытывать судьбу столько раз и уходить безнаказанным, и Накахара беспокоился сразу за них двоих, потому что Осаму это не волновало. — Все это благодаря Одасаку. Я не знаю почему, но рядом с ним мое желание умереть отступает. Чуя вздрагивает и с силой переплетает пальцы. «А как же я? Как же я? Как же я?...» бьется об виски, взрывая голову. — Мне становится легче, будто он понимает мою боль и забирает ее. Это больше, чем любовь, точнее, я даже не знаю, что это. Дазай переводит дыхание, успокаиваясь. В конце концов, Чуя не совершил ничего непоправимого, поэтому он заслуживает знать. — Ода не виноват, что таким человеком оказался он, а не ты. Я знаю, ты спасал меня, Чуя. Был рядом много раз. Но почему-то... Дазай запрокидывает голову назад и жмурится, словно понимая, насколько больно это слышать. Но если он не скажет сейчас, то не скажет никогда. И этот треугольник не разорвётся. — Тебя все-таки оказалось недостаточно. Накахара понятливо кивает. Слова застревают комом в горле, их так много, что ни одно в итоге не способно пробиться наружу. Ода оказался для Дазая лучше во всех смыслах, и, пожалуй, это в чём-то хорошо. Если это поможет Осаму прервать цепь своих бесчисленных самоубийств, то это будет лучше для них обоих. Накахара старается, очень старается найти что-то хорошее в этом, но это безумно тяжело. Больше Чуе здесь делать нечего. Дазаю не нужна любовь или обожание или секс. Ему не нужно то, что Чуя может дать. А раз так, Накахара теперь свободен. — Это единственный раз, когда ты был честен со мной. Чуя снимает шляпу и встаёт с кресла. Берет со стола смятую в порыве гнева пачку сигарет и кладёт в карман жилета. Сосущая пустота внутри не позволяет ему в полной мере прочувствовать момент, и Накахара чувствует себя куклой, которая двигается, но в том нет ее воли. Дазай с готовностью вовлекается в легкий поцелуй, который Чуя решил украсть на прощание. Впитывая горечь его губ, Накахара думает, что наверное даже сейчас это ничего для Осаму не значит. Но его терпкое бессловесное «прости» и «спасибо» и «прощай» находят отклик в душе Чуи. Наверное, это все было не зря. Сейчас гораздо проще накинуть на плечи пальто, сжать знакомую, отполированную своими же пальцами ручку двери и повернуть ее, выпуская себя на волю. Моя война окончена.