The Edge of Soukoku's Love — BSD drabbles

Hurts Like Hell — Fleurie

I loved, and I loved and I lost you And it hurts like hell Я любил тебя, любил и потерял И это невыносимо больно Как-то раз Дазай сказал, что всегда теряет то, что не хочет терять. И это стало его проклятием. Он честно пытался. До самого конца, Осаму старался сделать все возможное, несмотря на дурное предчувствие. Но уже тогда Дазай знал, что все это бесполезно. Потому что ему лучше всех знакома решимость идущего на смерть, когда ничто в этом мире не способно тебя удержать. Осаму идет туда, потому что не может оставаться в стороне. Он заранее знает, что увидит там, и это чертовски его пугает, пробирает все тело до холодного пота. Каждый шаг – это победа. Победа, которая неминуемо приведет к поражению. Никому не нужная победа, потому что Дазай не получит то, чего желает больше всего. Как же печально, что все закончилось так скоро. Дазай перешагивает через мертвые тела, и его сердце болит по тому, кто выстрелил по ним. Потому что этот человек не хотел причинять никому зла, но ему пришлось, и это трагедия невероятного масштаба. Осаму перешагивает не через трупы, а через чужие попранные идеалы, через чужие мечты, которым не суждено увидеть свет. Разумеется, не все так плохо, но есть такая черта – одним махом хоронить себя заживо, когда что-то надломилось внутри. Дазай пытался поддержать, но не смог, потому что он это увидел и не нашел подходящих слов. Что бы он не сказал, такая трещина будет лишь расти, изнывая от боли, и в конце концов она доведет до края. Под ногами хрустят осколки стекла и пустые гильзы. Дазай непростительно медленен. Он не знает, что готов увидеть. И что увидит. И как будет с этим жить дальше – тоже не знает. Осаму стискивает рубашку на груди, чувствуя, как под рукой расползается пустота размером со Вселенную. Глубокая черная дыра вновь ловит его на слабости и стремится пожрать Дазая изнутри. Одиночество стискивает его ледяными когтями, и Осаму умирает, потому что его жизнь сейчас остановится за этой дверью. Дазай входит все так же медленно, но, оценив ситуацию, срывается на бег. Ему не нужно даже осматривать огромный зал, взгляд сам выцепляет то, что нужно, среди груды тел. Ода еще жив – Дазай успел. Успел попрощаться с ним перед тем, как эта лужа крови вытянет из него последнюю каплю жизни. Впервые кровь на руках выглядит такой реальной, потому что это кровь дорогого ему человека. Дазай чувствует ее тепло сквозь бинты и то, как она неумолимо, неизбежно вытекает на пол. Осаму не может сразу найтись со словами, потому что главный его вопрос звучит эгоистично и не к месту, но он бьется в голове, и Дазай не может молчать в такой момент. – Что же мне делать? Что же ему делать с тем, что Ода умирает – быстро, безвозвратно, унося с собой все лучшее, что он смог дать Дазаю. Как ему справиться с этой смертью, что в миллион раз сильнее бьет по нему, чем тысяча убитых им людей? Впервые в жизни Осаму думает каково было Чуе точно так же держать его полумертвое тело в своих руках. Так страшно. Страшно, что каждый вздох может стать последним. У Оды голубые глаза, и свет уходящего солнца проникает в них до самых глубин, вспыхивая ярким синеватым огнем. Он смотрит осмысленно и цепко, сглатывая подступающую к горлу кровь, и Дазай топчет поднявшуюся в душе надежду на то, что Одасаку выживет. Чудес не бывает. Если бы они существовали, то Дазай и Ода никогда бы не оказались в такой ситуации. Осаму не верит в бога, ни во что подобное, и сейчас даже немного жалеет об этом. Ему не во что верить и негде найти утешения. Бог Дазая умирает у его ног. Осаму гладит Одасаку по волосам – таким мягким, теплым, еще наполненным жизнью. Невероятно, что это последний раз. Впервые в жизни Дазай чувствует весь груз неотвратимости смерти. Сожалеет ли он о чем-то? Да, о бесконечности вещей, которым им так и не удалось попробовать. И обсудить. И о том, что теперь в их любимом баре Осаму будет сидеть один. Одиночество так невыносимо, что хочется выть. Хочется хорошенько встряхнуть Одасаку и приказать ему жить, потому что он не может оставить Дазая вот так. Это просто невозможно, ведь Осаму жил ради него, жил, потому что был Ода, и он стоял нерушимым барьером между Дазаем и смертью. Дазай пытается запомнить каждое его слово, потому что это все, что у него останется. Лишь воспоминания, которые нельзя потрогать, ощутить или любить. Воспоминания, которые сотрутся со временем, и когда-нибудь Осаму даже не сможет вспомнить, какого необыкновенного цвета у Оды были глаза. Если, конечно, он доживет до таких лет. Мафия предала Одасаку и лишила Дазая смысла жизни. Осаму не винит Мори, он поступил, как должен был. Босс заботится об организации, и смерть кого-то столько мелкого, как Ода, не изменит работу мафии, но лишь послужит на ее благо. Значит, она должна была свершиться, чтобы все могли двигаться дальше. Дазай не винит Мори, но видеть он его больше не желает. Потому что босс отнял последнее хорошее, что у него было. Ни одно предательство не болело так сильно, как это. Несправедливость настолько ощутима, что Дазай чувствует ее удушающие тиски. Так неправильно, что именно Одасаку попал под прицел. Человек, который больше всех желал мира. – Про тебя получилась бы замечательная книга, Одасаку, – шепчет Дазай и кладет тело на пол. Сколько важного Осаму мог сказать, но умолчал. Потому что все эти слова уже не имеют значения для Сакуноске. Пусть хотя бы последние минуты его жизни будут наполнены спокойствием. Чуя приходит, потому что босс отправил его на зачистку. Он входит в здание, не зная, что там будет, поэтому команда остается снаружи, пока Накахара осматривает помещения. Ничего особенного, кровавая и беспощадная перестрелка, как и всегда. Бесчисленные трупы людей, умерших зря, потому что кто-то что-то не поделил. Чуя не вдавался в подробности, но краем уха слышал, что мафия расправилась с еще одной организацией, вставшей поперек горла. Что ж, значит так было нужно. Первое, что бросается в глаза, это нестерпимо яркий солнечный свет. Такой, что Чуя на мгновение замирает, щурясь после темного коридора. Огромные окна словно линзы преумножают свет, дробя его на лучи огня, перетекающие в пахнущие железом лужи крови. Невероятное зрелище бьет по его ощущениям, потому что Чуя еще не знает, но здесь что-то произошло. Все его чувства кричат о том, что случилось что-то ужасное. И сгорбленная спина Дазая посреди мессива тел лишь подтверждает догадки Чуи. Шаги Накахары отзываются эхом от высокого потолка. Чуя ныряет в слепящий медовый поток света, аккуратно обходя тела, и с каждым мгновением понимая, что он здесь совершенно лишний. Было бы совершенно непростительно не узнать лежащее перед Дазаем тело – Чуя с первого взгляда понимает, что Ода уже мертв. Солнце вплетается в волосы Сакуноске и превращает их в кроваво-красные. Накахара на автомате снимает шляпу и останавливается в паре метров, не зная, как ему поступить. Память услужливо подкидывает последние слова, сказанные Оде, и Чуя чувствует на мгновение укол совести. Но лишь на мгновение, потому что жалеть о таком глупо. Мертвым уже нет дела до тех, кто ходит по земле. Все, что может сделать Чуя, он делает для Дазая. Накахара работает на автомате. Кто-то должен сейчас разобраться с тем, что случилось. Группа зачистки ждет его внизу, готовая действовать по первой отмашке. Поэтому нужно работать быстро, а Осаму сейчас явно не в состоянии. К своему удивлению, Чуя не испытал облегчение. Не ощутил злорадства или радости, не подумал, что вернет Дазая вновь себе. Внутри абсолютно пусто, и Накахара даже не понимает, зачем он поднимает плащ Осаму и накидывает ему на плечи. Совершенно нет никаких причин утешительно сжать плечи Дазая без лишних слов и жестом попросить его подняться. И уж точно Ода не заслужил, чтобы Чуя своими руками упаковывал его труп в черный пакет, укладывая его точно так же, как Дазай сделал на полу. Накахара им ничего не должен, но именно он внимательно руководит операцией зачистки, следя, чтобы Сакуноске и пальцем не тронули. Когда Дазай отойдет от шока, он сам распорядится, что ему с этим делать, а пока он тенью стоит у окна, наблюдая за уходящим солнцем, Чуя сделает все, как нужно. Накахара знает, что такое лишиться смысла жизни. К тому же, заботиться о Дазае вошло в привычку, угнездившуюся невероятно глубоко. В конце концов, даже Осаму заслужил немного сострадания. Пусть он и невероятный ублюдок, превративший жизнь Чуи в ад. Впрочем, Сакуноске тоже тот еще придурок, который поставил на прогрессе Дазая крест. Чуя думает, что счет дням можно перестать вести уже сейчас. Что выберет Осаму? Перережет вены в десятый раз? Сбросится с башни мафии? Кинется под машину? Прыгнет с моста? Чуя так устал, что ему почти все равно. К Дазаю страшно подойти. И все же Чуя позволяет себе самую малость, потому что Осаму должен знать, что он не один. На глазах у всех, Накахара обнимает Дазая со спины, утыкаясь лицом в пиджак. Руки смыкаются на талии до хруста, и Осаму рвано выдыхает, наклоняя голову вперед, прячая лицо в спутанных волосах. Ода может и был прекрасным человеком, но все его существование доставляло одни лишь проблемы. Его жизнь перечеркнула все, что имел Чуя Накахара, а его смерть поставила крест на Дазае Осаму. Два сломанных человека вряд ли составят единое целое. Но сейчас Чуя чувствует себя ближе к Дазаю, чем когда-либо. Потому что они оба любили, любили и потеряли свою любовь. И это невыносимо больно.