The Edge of Soukoku's Love — BSD drabbles

Stay – Ghostly Kisses

You left without no goodbye in the night And I wish somehow, somehow you could stay Can you stay for a while? Ты ушел одним вечером, даже не попрощавшись Но мне так хочется, чтобы ты смог остаться. Можешь побыть со мной еще? Чую никогда и никто не провожал в аэропорту. Так того требовали правила мафии — действовать как можно более незаметно и не привлекать ничьего внимания. Накахара ни единого раза не подверг этого сомнению. Все же, это было разумно, даже не поспоришь, да и вообще они в мафии не в игрушки играют, а серьезными делами занимаются. Но каждый раз, сидя на жестком металлическом сиденье и потягивая отвратительный кофе, Чуя смотрел, как расстаются любимые. Как-то он так неудачно оказывался или же просто в мире слишком много парочек, что они преследуют его по пятам во всех аэропортах мира, но факт оставался фактом. И Накахара никогда не мог отвести взгляда от переплетенных рук, прощальных поцелуев, плохо сдерживаемых слез. Он не мог увидеть в этом ничего нового, но было кое-что, что не давало ему покоя. Чуя всегда задумывался о том, кому из пары тяжелее — тому, кто остается, или же тому, кто уходит. Ответ было найти невероятно сложно, потому что подобные прощания всегда эмоциональны, а распознавать человеческие чувства у Накахары получалось с трудом. И все-таки каждый раз эта загадка занимала его разум вплоть до рейса. Этим вечером Чуя внезапно вспомнил мужчину, которого увидел в аэропорту Тулузы. Накахара не мог найти выход на посадку и второпях случайно столкнулся с ним, крепко двинув острым плечом. На нервах Чуя сорвал шляпу и, вскинув подбородок, гневно посмотрел на незнакомца, готовый высказать ему все, что позволит его ограниченный французский. Но не успел. Уставшие, западшие в темные провалы серые глаза даже не посмотрели на Чую. Мужчина всем своим телом рвался куда-то вперед, за стеклянные двери, где виднелся изгиб телетрапа. Он не делал ни шага, лишь наклонился, с тоской всматриваясь в толпу, шуршащую посадочными талонами. На его щеке остался едва заметный след от помады, а от рубашки пахло женскими духами, и Чуя сразу сложил два и два. Накахара так и не понял, кто была та незнакомка, что оставила несчастного в аэропорту, но он до сих пор помнит, насколько отчаянным был взгляд мужчины. По сведенным бровям и нахмуренной переносице было понятно, что он из последних сил держится, чтобы на глазах не выступили слезы. Но эти предатели уже начали собираться в уголках, выплескивая всю его боль наружу. Он был хуже побитой собаки, хуже потерявшегося ребенка в магазине, хуже всего, потому что Чуя даже смог ощутить, как сильно и мощно разбилось его сердце. Накахара не знает, чем закончилась их история, но после этого он решил для себя, что лучше быть тем, кто садится в самолет. Тем, кто бодрым шагом направляется к трапу, оставляя прошлую жизнь за спиной. Тем, кто через несколько часов вдохнет воздух на другом континенте и улыбнется новым друзьям. Тем, кто будет дремать в неудобном кресле, прислонившись лбом к кромке иллюминатора, а не вернется домой, где все напоминает о том, как они жили вдвоем. Так почему Чуя вспомнил о нем этим прекрасным вечером? Таким вечером, когда воздух настолько свеж, что хочется дышать сильнее, жить больше и смотреть на мир шире. Прекрасным завершением лета, достойным войти в историю. С невероятным закатом, утопившим Йокогаму в огне, способном дотянуться даже до этого пентхауса на семидесятом этаже. Потому что именно этот вечер Дазай выбрал, чтобы уйти. Чуя был готов, что Осаму решится покинуть эту жизнь. Он прожил эти несколько дней в бесконечном ужасе и на кофеине, подговорив охрану дать ему доступ к камерам. Накахара был готов вызывать врачей, даже оставил на быстром наборе номер ближайшей дежурной больницы. Чуя следовал за ним все оба раза, когда Дазай выходил на улицу, мысленно просчитывая все высокие здания и мосты рядом. Никогда он еще не был преисполнен такой целеустремленности не дать Осаму умереть. Чуя спал урывками, ставя неимоверное количество будильников, только чтобы совсем не сойти с ума. К несчастью, Мори был занят на переговорах и не давал никаких заданий, что позволило Накахаре соскользнуть в какое-то отвратительное болото переживаний, где он варился в ожидании худшего. Сходя с ума от неотвратимости того, что сам же и придумал, Чуя следовал за Дазаем по пятам, ожидая, откуда придет удар. Накахара всегда проигрывал в том, что касалось Осаму. Неумолимо, безбожно, по-дурацки, словно вместо головы у него был мешок, набитый соломой, неспособный соображать. Дазай так ловко обводил его вокруг пальца, что Чуя долго потом приходил в себя, едва сдерживая гнев на свою собственную недальновидность. До самого конца Дазай был способен предугадать его действия и продумать свой собственный план, куда Чуя никоим образом не попадал. И когда Накахара внезапно очнулся на полу с вопящим по тридцатому кругу будильником в окружении красных камелий, до него дошло, что он снова думал не о том. Чуя схватил телефон, отключая раскалывающий голову писк, и тут же увидел новое сообщение от Мори. Наскоро потерев саднящие глаза, Накахара прищурился и с усилием вгляделся в прыгающие буквы, едва понимая смысл короткого текста. Дазай покинул нас. Теперь он предатель. Слова завертелись перед глазами, взрываясь белесыми вспышками во мраке комнаты. Чуя вскочил, уронив телефон, который с треском встретился с полом, и, сминая босыми ногами алые цветы, побежал к окну. Что он ожидал там увидеть на такой высоте? Накахара не знает, он задыхается от боли и чего-то невыносимого, что сдавливает его сердце тисками, и с силой бьется о плотное стекло всем телом. Приникая к ледяной гладкости, Чуя смотрит вниз и не видит ничего, потому что предательские слезы уже здесь. К ногам липнут бутоны. Их сотни, тысячи по всей гостиной. Куда не посмотри, повсюду алые камелии, и их сладковатый запах отнимает у Чуи кислород. Ничего не скажешь, красивое прощание. Так в стиле Дазая — просто уйти, ничего не объяснив, будто они ничего и не должны друг другу после стольких лет. Словно они чужие, не имеющие право на объяснение, на возможность высказаться в лицо. Чуя ненавидит красный. В его жизни было слишком много красного, во многом благодаря Дазаю. Красный — это кровь Осаму на руках, это запекшиеся корки свежих шрамов, алая после бойни земля, поглощающая Чую Порча. Красный — это всегда больно, страшно и неотвратимо. Как решение, принятое без тебя. Как уходящий вникуда напарник, которого объявили предателем. Будет ли Чуя тем, кто пустит ему три пули в грудь? Мори не настолько жесток, но может случиться и такое, чем черт не шутит, Осаму слишком силен для мафии, он никому не по зубам. Но тогда Накахаре придется пустить пулю в висок и себе тоже. Потому что он поклялся защищать Осаму давным-давно. И в отличие от Дазая Чуя верен своему слову. Безысходность накрывает его с головой и топит, топит, топит, лишая возможности нормально дышать. Чуя хватается пальцами за горло, но не слышит ни звука, будто весь мир выкрутили на ноль. Он пытается дотянуться хоть до чего-нибудь, но получается лишь обессилено растянуться на полу, сжимая в руке цветы. Ублюдок, ублюдок, ублюдок... Завтра Чуя вновь вернется к работе. Он сможет, он сильный, теперь он один за двоих. И Чуя никого не подведет, он будет сражаться как бешеный, потому что это его предназначение. Завтра он увидит новый день, завтра он сам сядет в самолет, что унесет его в новую жизнь без Дазая. А пока Чуя умирает в поле алых камелий без единой возможности спастись.