краска

      Казалось, что после всей этой ужасной ситуации с Чаном всем должно было стать легче, да? Забыли, отпустили, живём дальше. Вот только Феликс теперь того как огня боится, в школе вечно шарахается, глаза опускает и ладошки в рукавах толстовки прячет. Хёнджин до крови кусает щёки изнутри, злится, в любую секунду готов подойти и превратить чаново лицо в крошево. А ещё есть Джисон, который с непонятно откуда взявшейся силой сжимает его локоть и шипит на ухо: «тихо, Джинни, не стоит».       Всем троим безумно тяжело, противно, мерзко. Сердце будто обмотали колючей проволокой, в желудке вечно желчь, горло забито сажей, которая не даёт говорить без хрипоты. В глазах вечно слёзы, у всех троих круги под глазами размером с блюдца, в руках тремор, а в душе смятение. Три потерянных щеночка, не иначе.       А Крису всё равно. Он, разумеется, по сей день звонит и пишет Ликсу с просьбами всё вернуть, но вот в школе по-прежнему смеётся вместе с друзьями и выглядит нормально. Бесит до дрожи в коленях. ***       Родители Хёнджина стали замечать, что с их сыном что-то происходит, когда наконец учуяли сигаретный смрад, который сопровождал парня круглосуточно. Он осел везде: в волосах, на одежде, мебели, голосовых связках. Переодически он с непривычки безбожно хрипел и прокашливался, что тоже не могло не вызывать подозрений. У Хвана более-менее понимающая семья, но сказать, что они были шокированы таким поведением сына — не сказать ровным счётом ничего.       В один из вечеров, когда Джин, зажав сигарету с блевотным привкусом между губ, рисовал мальчика с каштановой макушкой в своём скетчбуке, в его комнату постучали. Родители вернулись совершенно неожиданно и бесшумно, и именно в эту секунду у парня началась настоящая паника. Бычок уже полетел в окно, и он собирался бежать за духами, но мягкий голос матери за дверью прервал всю эту вакханалию в виде беготни по комнате:       — Хёнджин-я, я знаю, что ты там куришь, воняет на всю квартиру. Выходи давай, мы ждём тебя на кухне.       Хван в бога не верил, но вот сейчас был готов встать на колени и читать молитвы, ещё и синяк набить себе на лбу, кланяясь. Только бы не влетело.       Он, конечно, проебался по-крупному, но родители не выглядели так, словно сейчас устроят самую изощрённую казнь в истории человечества. Они были... расстроены?       — Сын, сядь —, голос отца был уставшим и померкшим. В глазах читалась скука и нежелание мусолить все эти детские глупости. — Я думаю, ты и сам прекрасно понимаешь, что провинился —, Джин угрюмо кивнул, сложив руки в замок и уперев взгляд в деревянную поверхность стола. Стыдно, но на душе не из-за этого паршиво.       Отец собирался что-то добавить, но госпожа Хван, мельком зыркнув на него, накрыла ладони сына своими и продолжила гораздо мягче:       — Мы не собираемся лишать тебя чего-то, сажать под домашний арест и всё в этом роде. Ты взрослый мальчик, но ещё недостаточно, чтобы курить. Мы просто хотим знать... почему? Ты же всегда был таким правильным!       Её, видимо, поступок сына ранил до глубины души. Это стало понятно по её всхлипам и судорожным попыткам смахнуть слёзы с щёк.       Семья сильно давила Хёнджина. Не давала жить так, как тот хочет. Он не был идеальным, но от него этого требовали. Любой бы на его месте сломался ещё несколько лет назад, когда ему закатили скандал из-за четвёрки по географии и не выпускали гулять до конца четверти. Сегодня он впервые почувствовал, что такое разговор с родителями. И он собирался воспользоваться этим разговором как следует.       — Мам, пап... послушайте меня хоть раз в жизни. Я чертовски устал и я ломаюсь. Я устал учиться на «отлично», носить идеальную форму, быть старостой и прилежным сыночком. Я не хочу поступать на юридический, я вообще танцором всю жизнь мечтал стать. Сто раз вам говорил, но вы меня не слушаете! Посмотрите на Джисона, к примеру! Он знает, чего хочет, и ежедневный долг перед идеальностью не давит его, как меня. Он счастлив. Ну, был пару месяцев назад, когда у нас не начались проблемы.       Его просто прорвало, слова сами вылетали изо рта, и уже ни скотч, ни нитки этот рот не заткнут. Всю свою жизнь Хёнджин молчал, терпел, подстраивался, выживал. А теперь не хочет. Заебался.       — А, и ещё кое-что. Я, наверное, влюбился. В парня. ***       Рюкзак за плечами заставлял позвоночник неприятно ныть от натруженности, а голова грозила расколоться пополам. Парень бездумно шёл по улице, уперев взгляд в потихоньку темнеющее небо, шаркал белоснежными кедами и хотел сдохнуть. Своим срывом он перечеркнул всё, что создавал упорным трудом на протяжении всей своей жизни. Он обещал себе, что дотерпит до совершеннолетия, а там уже выскажет родителям всё, что о них думает и съедет с чистой душой. Но всё пошло по пизде, он не выдержал, переломился пополам.       Хотелось так же переломить себе хребет.       Вам знакомо чувство, когда сил на эмоции просто не остаётся? В области груди, где-то в районе лёгких маленькая пустота, которая с каждой секундой растёт, становится шире. Она медленно, с аппетитом пожирает вас, довольно облизываясь. От лёгких вниз, к желудку, который потом скручивает болезненным спазмом, но на тошноту сил уже тоже нет. В желудке она пускает свои корни, и чёрными, липкими щупальцами обхватывает и сжимает каждый орган, сначала принося боль, а потом отключая все нервные окончания. К мозгу щупальца не дотягиваются. Он продолжает лихорадочно работать, выдавая всякий бред. Воспалённая фантазия рисует никогда не существовавшие сюжеты, и закрадываются подозрения, что ты серьёзно болен. Мысли есть, эмоций нет.       Хван только что познакомился с этим чувством. Не слишком приятно.       Ещё полчаса назад он вытащил из телефона симку и переломил её пополам, по пути выкидывая в мусорку. По пути куда? Сам не знает. Просто вперёд, подальше от дома, от всего этого.       Парень и не заметил, как оказался у двери Феликса. Наверняка это достаточно эгоистичный поступок — вот так вот вваливаться к нему, зная, что веснушчатому мальчику и самому не лучше. Но ноги сами Хёнджина сюда привели, отступать поздно. Он легонько давит на кнопку дверного звонка. ***       Кажется, Феликс до этого спал. На голове полный каштановый бедлам, одет в огромную, слегка мятую футболку и шорты по колено. Милый до ужаса.       — Джинни? Ты что тут делаешь в такой час?       Вопрос скорее риторический, потому что парень хватает Хёнджина за рукав куртки и втаскивает в теплую квартиру. Хван люто замёрз, пока бессмысленно шатался по улицам.       — Так, я сейчас заварю чай, а ты пока раздевайся —, Ликс протяжно и сладко зевнул, а Джин, до этого стоявший столбом, от его слов покрылся лёгким румянцем. Ему всего лишь нужно снять куртку.       Уже через три минуты они сидели на кухне, поддерживая неловкое молчание. Хван прятал глаза в кружке с ароматным фруктовым варевом, а Ёнбок пытался выловить его взгляд и понять хоть что-нибудь. Тот за весь, пускай и весьма непродолжительный, вечер ни одного слова не вымолвил.       — Мне вообще стоит спрашивать, что произошло? — Феликс выглядел таким взволнованным, что Хёнджин не устоял. Пообещал себе не втягивать его в это, и опять своё же обещание нарушает.       — Я, эм, к херам разругался с семьёй. Вывалил всё, о чём вам ныл. Ну, про учёбу, универ, танцы, даже про ориентацию сказать умудрился —, он нервно потёр шею и вымученно усмехнулся.       — Воу... ну ты даёшь, чувак. Я знал, что ты рано или поздно сорвёшься, но и предположить не мог, что всё будет настолько серьёзно.       Они обсуждали поступок Хвана ещё битых полчаса, а потом пришли к тому, что оба устали, да и час поздний. Феликса прямо-таки вырубало, а Джин просто ощущал себя опустошённым.       Изначально он хотел улечься на диване, но Ликс, смешно нахмурившись, сулил ему исцеляющие обнимашки перед сном, и поэтому потащил за собой в комнату. Не было ни одного повода сопротивляться, поэтому Хёнджин просто позволил взять себя на буксир. ***       Они лежали в кромешной темноте, но ни один из них не спал. Сонливость Феликса исчезла, как только его голова коснулась подушки, а старший спать и вовсе не собирался. Мысли не позволят.       — Джинни?       — М?       — А почему ты пошёл ко мне, а не к Джисону? — спрашивает так, будто надеется услышать что-то конкретное. Пугающе.       — Не знаю. Я не особо думал, пока шёл, так что считай, что сама судьба меня сюда привела —, Феликс тихо усмехнулся, а потом заворочался, чтобы уложить свою макушку на груди Хёнджина. Сердце, кажется, сделало тройное сальто и запуталось в артериях.       — Спасибо, что доверился.       С каких это пор за искренность благодарят? Это Хван должен Ёнбоку в ноги кланяться за то, что приютил, выслушал и на груди уютно так устроился.       Некоторое время они лежали в тишине, а потом Хёнджин не удержался и длинными пальцами потянулся к каштановым волосам.       — Ужас, Ликс, ты так оброс, что косички заплетать можно.       — Ну так заплети.       Ещё час они тратят на то, чтобы на голове мальчика появились десятка полтора-два косичек, закреплённых маленькими резиночками. И откуда они вообще у Феликса?       Наутро, когда парни эти косички расплетают, макушка парня становится совсем как одуванчик. Пушистая и кудрявая.       Ликс смеётся и треплет свои кудряшки, а Хёнджин впервые ловит себя на одной конкретной мысли. Нет больше предрассудков, страхов, неловкости.

Он влюблён.