Somewhere Far from Victory

В шесть лет Хатаке Какаши стал чуунином в палатке посреди болота. Им не всегда удавалось сжигать трупы погибших и, когда они не задыхались от запаха горелой плоти, они давились смрадом гнили. Какаши получает повышение от джонина с рукой в грязной повязке и сигаретой, свисающей с уголка рта. Мужчина окидывает взглядом Какаши, видит ребёнка, видит оружие и передаёт ему усиленный жилет. Какаши снимает танто, надевает его. Он слишком велик и свисает едва ли не до колен, тянет вниз металлической обшивкой. Прошло две недели с тех пор как команда генинов бросила его в канаве. Война идёт уже два года и семь месяцев, только что до их заболоченного взвода дошли новости о том, что отряд кукловода Суны устроил засаду на отряд шиноби-листа, разбивший лагерь прямо за их границей. Они ждут, чтобы узнать вмешается ли в бой Кири, когда другие четыре крупные державы уже развязали полномасштабную войну. Он возвращается домой через месяц и говорит то, о чём так сожалеет, а после находит последнего члена своей семьи в луже собственной крови. Хатаке, одна из последних древних семей, переживших период Войн кланов, теперь состоит только из него одного. Сообщение от южного пограничного патруля доходит до Конохи в конце той же недели. Кири вступила в бой. Коноха теперь воюет на трёх фронтах. Какаши призвали на следующий день. *** В шесть лет Тодороки Шото представляет собой полотно синяков, ожогов, сломанных костей и выбитых суставов. Он прогрессирует быстрее, чем любой из его братьев или сестра, бегает быстрее, чем дети вдвое старше, дерётся лучше, чем ученики, с которыми Старатель ходил в школу. Он гений, но никто его так не называет. Он остаётся в классах своей возрастной группы, когда он ходит в школу, что бывает нечасто (у Старателя есть репутация, которую нужно поддерживать, а Тодороки это полотно насилия, и тогда директор позволяет Нацуо забирать его классную и домашнюю работу домой, когда он не способен сделать этого сам). Когда же он приходит в школу, то не поднимает руку и носит учебники размером с фолианты в своём рюкзаке, висящем на тощих плечах. Тодороки любит историю, физику, химию и технологии. Поначалу всё в этом мире казалось таким лёгким для адаптации, только немного другим, но достаточно знакомым, чтобы было легко влиться, но затем Тодороки обнаружил Интернет и записи событий, датируемых тысячелетиями, и названия звёзд в небе, и объяснения, как был создан мир. Всё, что он считал невозможным узнать в своём другом мире. Шиноби так панически боялись дать врагам преимущество, что сжигали своё прошлое и прокладывали пути пропаганды, а не делились знаниями. Тодороки читает о разных культурах, социальных проблемах и языках, и ему хочется плакать. Это то, что он искал в четырнадцать лет, когда только умер его сенсей, и казалось, что дождь никогда не перестанет идти. Когда ему нужен был выход, что-то где можно спрятаться, когда ему нужны были воспоминания о жирафах, водопадах и солнечном свете. В той, другой вселенной он стал частью АНБУ. Утопил мысли о том, чтобы пойти по стопам своего отца в запёкшейся крови и сухих строчках отчётов, написанных чёрными-чёрными чернилами. Бесконечный поток насилия и алкоголя принёс ему долгожданное безразличие, его маска появилась в книге бинго, и на время он потерялся в том Аду, куда добровольно спустился. На то, чтобы выбраться, ему потребовалось семь лет. Тодороки замораживает свои синяки, прячась в библиотеке, склонившись над книгой о Большевистской революции (разве это не идея, начать восстание и свергнуть своих лидеров? Все думали, что Кири были аномалией с их геноцидом и восстанием, но это всё существует и здесь, это существует по всей этой вселенной в колледжах, на углах улиц и в Интернете), и задается вопросом, мог бы он сбежать сюда раньше, если ему было столько всего доступно. Он стал членом АНБУ, чтобы заглушить чувство своего провала. Он убил свою личность, превратил своё чувство юмора в нечто неузнаваемое, и ему потребовалось семь лет, чтобы выкарабкаться. Здесь Тодороки восстанавливается с помощью Википедии, подкастов и видеороликов на YouTube, и впервые за долгое время в этой пыльной библиотеке, окружённой темами, запрещёнными в другой вселенной, он чувствует себя свободным. Это не длится долго. Когда он возвращается домой, он слышит свою мать на кухне. Она разговаривает по телефону с его бабушкой, и он слышит глухой стук ножа о доску для нарезки овощей. — ...иногда я даже взглянуть на него не могу, он так на него похож. Это тот глаз. Я больше не могу смотреть на этот глаз! Такое ощущение, что он смотрит на меня с лица Шото, как будто он видит всё, что я делаю! Я не могу... Скрип его ноги об пол. Она роняет телефон. Он с треском разбивается о землю, повсюду разлетаются осколки стекла и пластмассы. — Шото? — спрашивает она, медленно поворачиваясь к нему лицом. В темноте дверного проёма, в измождённых лучах вечернего света его левый глаз светится ярко-синим, слишком выделяясь на фоне его волос и светлой кожи. Шото смотрит на мать таким же важным, внимательным взглядом, каким смотрел с рождения. Её дыхание сбито, а грудь движется рваными скачками, словно собственная диафрагма пытается её задушить. Он отстранённо понимает, что её рука всё ещё сжимает нож. *** В конце концов, они не смогли спасти его глаз. Старатель рычит от гнева, Фуюми всё плачет, а его братья стоят в безмолвной ярости. Его мать помещают в больницу, запирают в крохотной палате психиатрического отделения. Они не могут спасти его глаз, но всё в порядке. Тодороки привык.