мне время тлеть, тебе цвести

Баки смог написать лишь два абзаца из предположительных семнадцати, когда его снова заглючило — так что всю ночь на понедельник он провёл за распитием кофе, просмотром Топ-модели по-американски с китайскими субтитрами и, если быть честным, самобичеванием с большой буквы. Вот вам и прилив сил и жизнерадостности; даже мусор с берега смывается не так быстро. Стив улыбается — он постоянно так делает, но Барнс старается не подавать виду, что знает: улыбка натянутая и специально для него, сродни клоунскому представлению. В глазах — шторм из крови и сгоревших солнц; он не может его винить, он может быть только благодарным. Благодарным за то, что люди со своей жизнью возятся с ним как с ребёнком, даже если у него больше не отваливаются конечности и спит он минимум шесть раз в неделю. У него прогресс, хэй! В первый месяц он спал не больше шести часов в неделю — и то, под снотворным и убойными транквилизаторами, потому что однажды он чуть не задушил научного ассистента, проверявшего руку. Перед его глазами сразу проносится разукрашенное его стараниями лицо Стива; эта картинка сразу перекрывается улыбающимся лицом Роджерса, стоящего прямо перед ним. Роджерс редко ходит не в обтягивающих водолазках — сейчас он в безобразной жёлтой футболке, выцветшей задолго до того, как они с Барнсом оба вообще родились; это наталкивает на мысль, что тот потратил всю ночь так же, как и Джеймс — не на сон, а на что-то куда более полезное. Баки вздрогнул. Он помнит, как Стив рисовал обнажёнку — и было красиво, конечно, но смотреть на то, как одетый Стив рисует голого Стива было сверх его возможностей. Баки кивает в знак приветствия; Стив здоровается глазами. Ну, пытается, потому что у него никогда не получалось разговаривать глазами так же ясно, как, например, у самого Джеймса. Барнс делает вид, что понял. Они молча поднимаются вместе на третий этаж — кивают друг другу в пролёте, и Стив вливается в бесконечную толпу молодёжи, в дверь на нужный этаж, а Баки уносит потоком до шестого. Вид с шестого этажа просто божественный (это единственное, что он запомнил с пар анализа количественных и качественных статистических данных и их сравнения, он больше в жизни не станет произносить это название полным вслух, потому что однажды он уже облажался и больше он так не хочет), было неразумно ставить поточную аудиторию в помещении с панорамными окнами. Вдруг кто решит прыгнуть в окно или сосчитать всех голубей, пролетевших мимо за академический час. Геологам, конечно, нужно вести таблицы и учитывать в расчётах данные, способные оказать на эксперимент хоть какое-либо влияние, но это всё может сделать за них и эксель, а вот теорию, историю и многостраничные математические выкладки им знать точно не обязательно. И нет ничего удивительного в том, что, в основном, их поток на лекции составляют первокурсники с технических и математических специальностей. Им определённо нужнее; кто-то же должен считать, сколько гаек мистическим инженерам необходимо поглотить, чтобы не умереть в окружающей среде, и как будет от этого зависеть их производительность в среднем. Барнс, по крайней мере, понимает суть предмета, зачёт уж точно получит. Наверное. Математическое моделирование кристаллических структур и то было интереснее, там хоть поменьше математических выкладок. Да, возможно, они забористее, но нет того, с чем не справился бы сам Джеймс Барнс (ладно, много чего, с чем он бы не справился, но у него действительно есть мозги, и если он не поленится ими воспользоваться, то может сделать практически всё, хоть выжить на Марсе). Аудитория была огромной — язык не поворачивался назвать её просто просторной; свод потолка упирался в восьмой этаж, и как-то один придурок проспорил сотку, пытаясь допрыгнуть до потолка с последней учебной парты (спойлер, он сломал мизинец на руке), светло-голубые стены не создавали никаких болезненных сравнений с больницей, и это определённо был плюс. Минусом было то, что здесь помещалось практически триста студентов, и зачастую лекторам приходилось использовать несуразный огромный экран и говорить в микрофон. Вот от микрофона ему становилось плохо точно — в его голове щёлкал затвор на его прозрачном квадратном медицинском боксе, в который боялись заходить люди. Все диалоги велись из-за ударопрочного стекла через микрофон, будто он не шагнувший совсем недавно за двадцать подросток-переросток, а убийца самого президента святой Америки. Мда. Ему не стоит думать об этом так часто. На улице было пасмурно, и аудитория потонула в серости, нагоняя невнятную тоску даже на преподавателя, который вяло вещает о том, как и почему не стоит забывать распределение Гаусса, надиктованное ещё на первой же лекции (которую Баки прогулял, но сделал это с уважением), и Барнс делает усилие, чтобы записать основные моменты, которые могут ему пригодиться. Каким бы раздолбаем он ни был, учиться — важно и нужно. Так что он даже не замечает, как время кончается и как все в спешке начинают собираться (обеденный перерыв — важная социальная установка любого студента, именно в это время налаживаются все связи и наполняется желудок, хоть Барнс и тратит их, в основном, на то, чтобы поспать в вонючей столовке, где каждый, кому не лень, тычет в него пальцем); он поднимается, едва его ряд освобождается, и, задумавшись, забывает посмотреть, не спускается ли кто по лестнице, на которую он должен свернуть. Раздаётся грохот. За ним тихое, тут же подавленное рукавом толстовки ойканье, и когда Баки уже собирается извиниться и пойти дальше, пацан, в которого он врезался, наклоняется прямо перед ним, чтобы поднять свой учебник. Баки как бы собирался шагнуть дальше. Так что в том, что пацан вписывается лицом в его пах, нет ни капли его вины. Наверное. Студенты даже не тормозят, просто огибая их, мешающих движению. Почему-то не раздаётся ни воплей, ни ругани, даже сопения не слышно, и Барнс опускает взгляд на вихрастую макушку; вихрастая макушка меняет своё мгновенное положение в пространстве и смотрит на него огромными, расширенными от удивления карими глазами. Джеймс, недолго думая, протягивает металлическую руку, чтобы помочь тому подняться; пацан хватается за руку, но не отводит взгляда. Он ведь должен что-то сказать? Ситуация, очевидно, выбивающаяся из постоянно случающихся. Обругать его хоть? Обозвать каким-нибудь додиком, обнаглевшим или хоть что-то? Парень, уже уверенно (или нет, кажется, всё-таки нет) стоящий на ногах, продолжает держать его за металлическую руку, не отрывая от неё глаз. — Моё лицо выше, куколка, — зачем-то выдаёт Барнс. Ну, ещё тупее эту ситуацию мог сделать только он. — Куда симпатичнее этой стрёмной железяки. Ну, по крайней мере, этот пацан не глухой (что, определённо, радует); тот поднимает голову, скривив губы, пытаясь спрятать удивлённое выражение лица за расстроенным. Никто никогда ещё не называл Баки стрёмным так изощрённо. У этого парня точно победа. — Мне жаль, — добавляет Барнс. — Ты в порядке? Питер понимает, что вся его чёртова жизнь рухнула вниз, ровно как недавно это сделал его учебник по статистике. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт. Чёрт. У его проекта не должно быть лица, никогда и ни за что, он не должен был встретиться с человеком, кто живёт с тем, что в любой момент может отказать из-за того, что Питер Паркер тупой и не умеет учитывать все детали. Чёрт. Он хочет ответить что-то вроде: "Аха, смешно получилось, но твой член точно не круче этой руки" или "Ты мог бы раздробить мне лицевые кости рукой, чтобы я смог выбраться из этой странной ситуации, пожалуйста?". Или ещё кучу той нелепой фигни, которую он в принципе способен придумать на нервах, но он не может. У его проекта — боже, теперь это живой человек, потому что, конечно же, Паркер узнал эту руку, он бы даже мёртвым её узнал, — есть лицо. И голос. Красивые лицо и голос. Вот блять. Паркер может только кивнуть — на что именно, он и сам не знает. Баки изучающе рассматривает его ещё секунд десять перед тем, как кивнуть и ответить: — Это хорошо, — он замолкает, но тут же решает не вести себя как полное дерьмо и наставляет: — В следующий раз тебя может сбить машина, а не мой член, так что смотри по сторонам, — и разворачивается и спускается по лестнице так быстро, как только можно среди ещё не до конца рассосавшихся студентов. Баки хочет пробить себе лицо ладонью. Питер продолжает стоять, не шевелясь, рассматривая удаляющуюся от него спину. Тони Старку придётся ответить на все его вопросы, потому что иначе Паркер больше никогда не сможет заснуть. Хитрый же лис — так сильно настаивал на том, чтобы Питер поступил именно сюда. Если он ещё раз услышит по телевизору, как Энтони Эдварда Старка называют тупым, он подаст свою историю в эфир. Когда обладатель железной руки скрывается достаточно далеко, он громко шипит: — Ну и в какую задницу вы меня затащили? А после дёргано озирается по сторонам, проверяя, никто ли его не услышал. Он всегда молчит; благодаря рекомендациям Старка он может сдавать большую часть устных работ письменно, что уменьшает вероятность того, что кто-то вдруг решит попросить его автограф или, хуже того, разочаруется в том, кто именно поддерживает его в попытках выжить эту жизнь, едва увидев его. Он громко выдыхает, закатывая глаза. Теперь у него весь день в голове будут крутиться шутки про члены. Докатились. Наташа ждёт его у главного входа в корпус. У них есть целых сорок минут, чтобы успеть до ближайшего Старбакса и обратно. Питер не испытывает ни грамма вины за свою любовь к тыквенному латте. Наташа же пьёт карамельный раф каждый день, значит и он может. Та улыбается. Питер кидается на неё с объятиями. — Ты не поверишь, что произошло, — хрипит Питер ей в шею. Романофф хватает его за плечи и отодвигает от себя. Смотрит. Потом смеётся, кивая в сторону выхода с территории университета. Паркер бешено качает головой в согласии, и едва они выбираются на оживлённую улицу, он начинает громко кричать. Все проходящие мимо люди смотрят с пониманием. Каждому жителю Нью-Йорка наверняка хочется тоже встать посреди дороги и начать орать. На другом конце улицы кто-то подхватил его вопль — и теперь ему не так неловко, как было изначально. — Что могло произойти, что ты едва продержался до выхода с кампуса? — ага, значит, ей всё-таки любопытно. Питер пытается нагнать загадочности, несмотря на то, что ему хочется выпалить всё прямо сейчас. — Ты никогда не угадаешь. — Ты опять свалился в аудитории? — пытается она, даже не глядя в его сторону и продолжая идти вперёд. Кофе необходим для продолжения жизнедеятельности, и им обоим приходится мириться с подобными суровыми реалиями современного мира. Людей вокруг достаточно много, чтобы Паркер мог говорить спокойно, не боясь быть услышанным. — Как ты делаешь это, — сокрушённо начинает он. — Я тебя хорошо знаю. — Хах. Но это не всё. Главное, куда я упал! — Умоляю, скажи, что не тому стрёмному преподавателю на колени, — она морщит лицо в отвращении. — Тебе стоит выбрать, какую часть ты отгадала верно. Нет, ну как у неё это получается? Не сбавляя шага, она поворачивает голову в его сторону и недовольно поднимает брови. — Ладно-ладно, — сдаётся он. — Я столкнулся с одним парнем в проходе, умудрился близко познакомиться с его членом и— — Тебе ещё нет восемнадцати, никаких близких знакомств с членами. Особенно мужскими. И с членами республиканских партий тоже не нужно, себе дороже, — Питер так сильно любит её прямо в этот момент. — Ты не сможешь оторвать ему яйца, потому что это не его вина и потому что, — он неуверенно сглатывает, — у него металлическая рука. Наташа присвистывает. — О, так ты познакомился с Баки Барнсом, — щебечет она. — На первых курсах его члену писали оды. — Ага, но кто такой к чёрту Баки и почему у него моя металлическая рука? Наташа неверяще пялится на него, резко остановившись. Пара людей прямо за ней, почти ударившиеся об неё, тихо ругаются себе под нос, пытаясь обойти. В её глазах мелькает озарение. Настолько яркое, что даже Паркер понимает ход её мыслей. — Я профукала такое прямо у себя перед носом, — она звучит раздосадованно. Люди вокруг затихают на фоне её голоса. — А? — он тупо открывает рот и не находит в себе сил закрыть его обратно. — Должен ли я понимать, что ты поняла? Наташа мнётся. Она не нервничает, просто... Размышляет. — Это лучший друг Стива, — начинает она издалека. — Стива? — переспрашивает он, ожидая ответа, но на лице Наташи написано, что он уже его знает. — Того, которому я позировал пару недель назад? Она торжественно кивает головой. Питер ждёт продолжения, и плевать, что они заняли половину пешей дороги, мешая людскому движению. Ладно, он не настолько нахален, так что он немного двигается, подтягивая за собой Наташу ближе к забору, который был от них изначально в полуметре. Зачем кому-то вообще нужен огромный забор в сорока минутах от центра города? — Да, — подтверждает она. — С ним случилось некоторое дерьмо. — С кем? Со Стивом? Наташа смеётся. — Нет же, с Джеймсом. Питер открывает рот, будто собирается что-то сказать, но вместо этого просто ведёт головой вбок, так и не закрыв рта. Моргает, вытягивая шею вперёд. — Кто такой Джеймс? Наташа смотрит на него как на тупого. — Баки. — А-ага? Он перестал улавливать суть диалога. — Джеймс и есть Баки. Думаешь, кто-то бы стал называть своего ребёнка Баки? — вопрос должен быть риторическим, но Питер отвечает: — Ну, кто-то же всерьёз называет своих детей Дорито, — жмёт он плечами. — И Наруто. Баки — не самый плохой вариант. Что с ним случилось? — Никто не знает подробностей, он не особо любит поговорить о том, каким именно образом он потерял руку, но слухи разные ходят. В таком случае тебе лучше уточнить это у Старка. — А почему мистер Старк должен что-то знать об этом? Наташа облизывает губы. Приглаживает волосы рукой. В любом случае, с её реакцией она должна будет успеть поймать Паркера, если тот вдруг решит грохнуться в обморок. — О, ну, — она громко сглатывает, это слышно даже на улице. Питер готовится к следующим словам, как к удару. — Он что-то вроде его приёмного отца? — она пытается улыбнуться, но получилось криво. У Питера в голове пустота и единственная мысль: "не думаю, что кофе способен это всё исправить". Эта информация обрабатывается его головой всего несколько секунд, и он не находит, что он мог бы произнести лучшего, чем: — У него кинк на брошенных детей или что. И это даже не вопрос. Наташа давится воздухом. Она не успевает даже понять, что происходит, как лицо Питера вытягивается в ужасе. — Этого не может быть, — хрипит он. — Чей ещё психотерапевт может получать семнадцать тысяч чёртовых долларов... Питер опирается рукой на забор. Наташа опирается тоже. Она поднимает палец, прося подождать. Выражения на её лице меняются с катастрофически огромной скоростью. Как русская рулетка. Крутится и вертится, пока не щёлкнет. — Дж. Барнс, да? — спрашивает она. — Дж. Барнс, — подтверждает он, кивая головой. — Вот же хуйня, — Наташа говорит это на русском, но Питер понимает суть по её лицу. Что бы она ни сказала, он на все сто процентов согласен.