Синдром разбитого сердца

      Ночью князь привычно не мог уснуть, поэтому с четырёх утра работал в кабинете. Занимаясь бумагами, он прокручивал в голове слова Безак и усиленно размышлял.       Дипломатическая встреча отменилась, значит, скорее всего, имела место утечка информации. С чьей стороны? Французы, очевидно, оказались пострадавшими. Организатор с их стороны, месье Бенуа был или смертельно ранен, или убит. Безусловно, нельзя было совершенно исключать, что среди французов мог быть шпион, передавший время и место встречи третьей стороне, но российский Департамент полиции¹ непременно займётся этим делом и проведёт собственное расследование — на этом же будет настаивать французская сторона, которая будет утверждать, что случившееся — не их вина. Так или иначе, очередь дойдет и до Разумовского, и доказывать собственную невиновность ему придётся самому. Он ведь был невиновен?       Его британское patron² настойчиво требовало сообщить им о времени и месте предстоящих французско-российских переговоров, и он был вынужден отправиться из Парижа в Лондон лично, чтобы информация никак не могла попасть в чужие руки. Англичане не стали бы намеренно передавать эти сведения Германии или Австро-Венгрии, хотя бы потому, что проведение этих переговоров было выгодно в том числе им. Создание Тройственного союза³, расширение влияния Германии на Балканах и её колониальные притязания не оставляли Британии возможности и далее придерживаться “блестящей изоляции”⁴ или, тем более, сотрудничать с немцами. Англичане нуждались в создании союза в противовес Тройственному не меньше Франции и России. Но возможно ли то, что утечка произошла именно у них? Разумовский не знал наверняка.       Князь закрыл глаза, коснулся раскалывающейся головы и громко выдохнул.       Предпринимать какие-либо действия сейчас было лишено смысла. Только когда приедет госпожа Безак и поделиться с ним подробностями, он сможет продумать план действий. Пока оставалось только ждать и надеяться, что ситуация не настолько безысходная, насколько он себе представлял. Кроме того, однозначно нужно было решить, что он станет говорить, когда его вызовут в Петербург.       Скрывать о поездке в Лондон было неразумным, это навело бы только больше подозрений. Если он солжёт, а кто-нибудь из тамошних слуг не подтвердит его слова, его положение станет совсем шатким. Он мог сослаться на своего английского друга графа Аддерли, на похоронах отца которого он был вынужден побывать в эти несколько дней своего присутствия в Лондоне. Он действительно получил от него письмо и воспользовался этим, как предлогом, чтобы отправиться в Англию. В Париж он вернулся спустя два дня после переговоров и тогда же получил отзыв, ровно в этот же день он покинул Францию. По приезде в Петербург он не имел возможности встретиться с господином статским советником МИДа Александровым, как тот просил в письме, так как тот уехал в Москву. Разумовский увиделся только с госпожой Безак, посоветовавшей ему как можно скорее покинуть столицу, — о чём, конечно, стоило умолчать при расспросах, — и тогда он написал письмо статскому советнику, оставил его секретарю свой адрес в Затонске и отбыл. История была складная и главное почти полностью правдивая, однако одного князь сообразить не мог: как объяснить, почему он покинул Петербург и приехал сюда?       С этим вопросом он просидел до десяти утра, пока лакей не позвал его завтракать и не отдал ему письмо от Мироновых, обещавших посетить его сегодня в два часа.       Эта новость не вызвала в нём никаких чувств, кроме скуки и усталости. Штольман наверняка бы плясал от радости, узнай он, что к нему зайдёт Анна Миронова — этой мысли он рассмеялся. Нет, князю было решительно всё равно. Он чувствовал себя разбитым, вымотанным и как всегда не выспавшимся. Голова гудела, хотелось тишины и покоя — но ведь этого ему никогда не видать. Он вёл опасную двойную жизнь, и с её жестокими неожиданностями приходилось считаться. Нельзя найти отдыха и мира, будучи на вечной войне; бывают короткие передышки, но и они — только пара минут до очередного столкновения. У него не было даже этих минут.       — Пришёл доктор Дюпре, князь, — сообщил ему лакей.       Разумовский отряхнулся, собрался с силами и, как всегда это делал, нацепил доброжелательную улыбку, встречая старого приятеля.       — Bonjour, князь! Je suis heureux de vous voir⁵. Очень рад, очень рад, — то на французском, то на русском, но с сильным акцентом поприветствовал его врач.       — Добрый день, доктор Дюпре. Взаимно, взаимно. Позвольте в мой кабинет.       Они вошли и сели в кресла. Князь предложил коньяку и сигары, но Дюпре покачал головой.       — Sous aucun prétexte⁶! Я никаким образом не гублю себя, князь. И, как врач, не советую и Вам.       Разумовский вежливо улыбнулся.       — Как Ваша лекция в Цюрихе?       — Et bien mal, très mal⁷, — Дюпре печально покачал головой. — Это была катастрофа. Эти люди, они не понимают то значение, что psychologie⁸ имеет на нашу жизнь. Вся правда и сила в человеческом мозге, всё! Поверьте мне, mon cher ami⁹, скоро эта новая наука изменить мир.       — Я уверен, что здесь люди будут более заинтересованы Вашей лекцией и Вашими теориями, доктор. И всё-таки мне жаль, что Вы не пожелали у меня остановиться. Специально для Вас я организовал в доме операционную и подобие анатомического театра.       — Я не хочу пользоваться Вашим гостеприимством зря. Вы сделали для меня уже много! — Дюпре благодарно пожал князю руку и, как бы вспоминая, схватился за голову. — Ах, простите мою растерянность, князь! Я же должен был отдать Вам вот это, — он вынул из саквояжа коробку и поставил её на кофейный столик. — Должно помочь. Хотя хочу сказать, что постоянная головная боль — опасный symptôme. Вам следует больше отдыхать и избегать волнений.       Ухмылка разрезала губы князя.       — Вся наша жизнь — одно сплошное волнение, дорогой друг.       Как только доктор ушёл, Разумовский открыл коробку, достал одну стеклянную бутылочку, накапал из неё сначала пять, а потом ещё несколько капель в воду и выпил; после, коробку спрятал в сейф. Оставшееся до прихода гостей время он наблюдал за птицами, но сегодня ничего не выписывая в тетрадь. Он находил это успокаивающим: смотреть за жизнью деревенских ласточек, воронков и жаворонков. Они были изящны и свободны в полёте, сосредоточены в построении жилища, любопытны до всего непонятного и забавно-избирательны в выборе своих партнёров — не все люди могли похвастаться наличием таких качеств. Созерцание за простой и размеренной жизнью птиц давало возможность отдохнуть разгорячённой голове, успокоить мысли и отвлечься. Именно поэтому он предпочитал жить не в самом Петербурге, а на окраине, где была живая природа, ещё не погубленная человеческими руками.       К двум, как и обещали, пришли Мироновы — Анна в том числе. Как оказалось, доктор Милц уехал на вызов в ближайшую деревню и отпустил на сегодня Анну Викторовну, из-за чего ей, очевидно, пришлось сопровождать своих родителей.       В этот раз она выглядела свежее и приветливей. Её глаза, всё также потухшие, взглянули на него дружелюбно, но сдержанно.       Разумовский поприветствовал Виктора Миронова, поцеловал руки дамам и пригласил всех за стол. Блюда, по его распоряжению, не выделялись особым изыском и роскошью, которые могли бы смутить гостей, имевших значительные финансовые затруднения. За обедом он снова беседовал только с родителями Анны, а сама она слушала их разговор, но редко вмешивалась. Украдкой она поглядывала на него, и он это заметил, но не подавал вида, про себя тихо усмехнувшись. Даже лишившись дара, Анна Викторовна умела удивлять и интриговать, и князь, всё-таки глубоко в душе заинтересованный, пытался угадать причины этого неожиданного пристального внимания к его персоне. Это была почти игра, странная и непонятная, но всё-таки игра — а он был достаточно азартен.       Закончив чаепитие, князь проводил своих гостей до ворот в саду. Развернувшись спиной к дому Мироновых и стоя напротив Виктора Ивановича, он сказал:       — Я желал бы пригласить Вас к себе на приём через две недели. Мой давний приятель, французский доктор месье Дюпре прибыл в Затонск и желает выступить перед господами с прелюбопытнейшей лекцией про новую науку — психологию. Месье Дюпре широко известен заграницей и с некоторого времени занимается этим направлением. Я был бы счастлив, если бы Вы нашли время и посетили нас.       — Это большая честь, князь, — изумлённо произнесла Мария Тимофеевна.       — Вы же знаете, что не нужно громких титулов, — он отошёл в сторону, — мы же сосе…       Раздалось два выстрела. Разумовский услышал, как рядом просвистели пули. Он схватил оказавшуюся рядом Анну Викторовну и повалил её на снег, а сам, пригнувшись, обернулся. Из сада Мироновых через забор на дорогу убегал мужчина в чёрном.       — Анна Викторовна, Вы в порядке? — не задумываясь, спросил он и взглянул на неё.       Лицо Анны за несколько мгновений побледнело, её руки, утонувшие в снегу, дрожали. Всё ещё сидя, она смотрела в сторону. Князь проследил за её взглядом и увидел яркое алое пятно — Виктор Миронов лежал на спине и хрипел, а из его левой руки бил фонтан крови.       — Виктор! — Мария Тимофеевна подползла к мужу и коснулась его лица, содрогающегося и скривившегося от боли. — Врача! Позовите доктора Милца!       — Он уехал… — как бы не в себе прошептала Анна.       Прибежали лакеи.       — Занесите его в дом, сейчас же! — Разумовский намеренно крикнул, но не от эмоций, а повинуясь холодному рассудку. — В комнату для гостей на первом этаже!       Слуги, растерянные, схватили Миронова, который обмяк в их руках, словно кукла, и потащили. Князь шёл следом за ними быстрым размашистым шагом, чувствуя в себе первородную энергию и абсолютную решительность. Все звуки оборвались, картинка приобрела чрезвычайную резкость. Не было дрожи в руках или коленях, его не охватывал страх. Он ощущал лишь судорожную и отчаянную работу мозга и главное — никаких эмоций.       Едва Виктора Миронова занесли в спальню, он велел положить его на диван. Тот, уже весь мокрый и бледный, был бессознания.       — Срочно вызовите доктора Дюпре. Марию Тимофеевну не впускать. И принесите аптечку, — сбрасывая с себя шубу и камзол, бросал указания князь. — Анна Викторовна, вы мне поможете.       Её колотила дрожь. Она стояла, прижимаясь к стене, и с ужасом смотрела на умирающего отца.       — Анна Викторовна! — её мутный взгляд нашёл его глаза и впился в них, как в единственно существующее в комнате. — Говорите мне, что нужно делать.       Его голос был твёрд и спокоен, но резче обыкновенного. Он, отчеканивая каждое слово, повторил:       — Что нужно делать?       Она закрыла глаза и схватилась за голову.       — Нужно проверить пульс и дыхание.       — Уже. Что дальше? — он закатал свои рукава, разорвал ткань на груди и левом предплечье Миронова и засунул пальцы в рану в руке.       Князь ощутил, как тёплая жидкость ударила его пальцы, брызги залили ладонь. Он быстро нашёл повреждённый сосуд и зажал его.       — Необходимо понять, куда попали пули… Если в конечности, то следует осмотреть их на наличие входного отверстия…       По её голосу и движениям он понял, что она взяла себя в руки, и прервал её:       — Снимите с меня галстук и наложите жгут выше раны, — он не узнал свой голос: хриплый и жёсткий. Слова давались ему тяжело, он говорил с надрывом.       Анна открыла глаза и ринулась к нему. Несмотря на дрожь, она уверенно и правильно (очевидно сказывалась тренировка) выполнила сказанное.       Вовремя зашёл лакей с аптечкой.       — Где Буланже?       — Исчез, как только услышал выстрелы.       — Приготовьте операционную для доктора. А Вы, — он обратился к Анне, — обработайте рану на руке и наложите повязку. Я осмотрю грудь.       — Его следует посадить, — тихо сказала она.       Князь кивнул, схватил тело, тут же ощутив, как намокает его рубашка, проверил отсутствия выходного отверстия на спине и посадил его. Теперь, обрабатывая рану перекисью, он стал чувствовать, как чуть подрагивают пальцы и становится труднее дышать. В груди Миронова, с правой стороны, зияла дыра, из которой сочилась кровь. Сосредотачиваясь только на собственных движениях, Разумовский сложил кусок марли и примотал её несколькими слоями бинта к ране. Потом обмотал грудь бинтом ещё раз.       Закончив, он взглянул на Анну, которая успела наложить повязку и теперь сидела на полу едва живая. Он помог ей подняться.       — Следует сообщить в полицию, — слабо прошептала она.       — Уверен, они уже знают.       Разумовский взял её ладонь в свою и усадил в кресло. У неё были ледяные руки, все в крови, — как и его, — и потерянный взгляд.       — Доктор успеет вовремя, мы дали ему необходимое время, — тихо сказал он и сел в соседнее кресло.       На него внезапно накатила такая усталость, что даже если бы он пожелал подняться, то не смог бы.       Анна молчала, потупив взгляд в пол, и, возможно, сама того не замечая, крепче сжала его мокрую от крови руку.       Минуты тянулись невыносимо медленно. От неживой тишины в комнате звенело в ушах.       Разумовский почти не дышал и едва сдерживал дрожь в теле, ощущая пульсирующую боль в висках. Чтобы не поддаваться эмоциям, он судорожно анализировал случившееся и думал, кто пожелал от него избавиться. Не было сомнений, что стреляли именно в него, — просто в последнюю секунду он неожиданно отошёл, и пули попали в стоявшего напротив Виктора Миронова. Он был не сентиментален, но признавал, что ситуация была, по меньшей мере, неприятная. Если бы Миронов был застрелен в его доме, это бы вызвало нежелательный интрес, что было совершенно некстати.       — Как Вам это удаётся? — вдруг спросила Анна несвойственно низким голосом. — Всегда держать себя в руках.       Он прочистил горло.       — Кто сказал, что мне удаётся?       Она быстро взглянула на него с укором, очевидно решив, что он жеманится, и резко отвернулась.       Князь тяжело вздохнул.       — Просто не привык поддаваться эмоциям.       — Удобно, должно быть, — через некоторое время ответила Анна тихо.       Прошло не более пяти минут, как они услышали быстрые шаги в коридоре и дверь распахнулась. Они встали, когда в комнату влетел Дюпре, серьёзный и собранный, совершенно противоположный себе утреннему, приблизился к Миронову и проверил его пульс.       — Отнесите его в операционную, — велел он лакеям и тут же вышел.       Не в состоянии видеть, как отца уносят, Анна Викторовна отвернулась и неожиданно прижалась к князю, пряча лицо на его груди и сильно сжимая его руку в своей. Он молча приобнял её, чувствуя, как она дрожит. Не было рыданий и истерики, но он чувствовал охватываемое её горе и страх за отца. Про себя Разумовский честно и холодно заметил, что, окажись на его месте Штольман или этот молодой следователь, она бы прижалась так и к ним — от этой мысли стало почти неприятно, но он тут же рассудком унял это чувство.       — Всё будет хорошо, — прошептал он, почему-то уверенный, что лжёт.       Не потому ли, что жизнь несправедлива и редко что заканчивается хорошо?       Прошло около пары минут, прежде чем она отстранилась.       — Простите за это, Кирилл Владимирович, — не смотря на него, смахивая слёзы, которые он, конечно же, заметил, она выбежала из комнаты.       Из коридора Разумовский услышал женский плач и скорбный крик Марии Тимофеевной: “Ах, Аннушка!”.       Не встречаясь более ни с кем, он последовал в свою спальню. Увидев своё отражение в зеркале, он отвернулся. Его рубашка и руки были в липкой тёмной крови, а лицо — бледным, уголок рта нервически подёргивался. Он с особой тщательностью вымыл руки, затирая их до красноты, переоделся в чистую белую рубашку и чёрный сюртук, завязал на шее новый галстук, выпил две рюмки коньяка и позволил себе остаться в комнате на лишние полчаса, чтобы совладать с собой. Князь курил сигару и, пытаясь унять неясное клокочущее в груди чувство, прокручивал в голове, что скажет полиции.       Наконец в дверь постучали и зашёл Буланже.       — Что Вы узнали? — без промедлений спросил князь.       — Я преследовал стрелявшего, но он скрылся от меня в городе. В соседнем саду я подобрал его пистолет, он выбросил его и побежал, когда тот дал осечку. Это молодой мужчина, очевидно, опытный стрелок, но оружие подвело его.       Он поднялся и передёрнул плечами.       — Вы видели его лицо?       — Видел и непременно узнаю при встрече.       — Убедитесь, что он не покинет Затонск. Подкупите служащих вокзала, не мне Вас учить, но, ради бога, найдите и схватите его! — Разумовский перешёл на крик, но тут же отдёрнул себя. — Я хочу знать, кто его нанял.       — Если он достаточно опытен, то не поедет поездом или изменит внешность.       Князь сжал губы.       — Сделайте всё, что в Ваших силах, — он устало выдохнул и первым покинул спальню.       Внизу, на первом этаже, его уже ждали следователь и городовые. Смотря в это глупо-рассеянное лицо юного детектива, который засыпал его никчёмными вопросами, Разумовский сдержал порыв закатить глаза и пренебрежительно отмахнуться от него и повёл его в залу. Заметив мелькнувшее в его глазах возражение, князь сильнее сжал его локоть и безапелляционно произнёс:       — Не стоит сейчас тревожить Анну Викторовну и её мать.       Ужинать, естественно, никто не стал. Когда полиция, к искреннему удовлетворению князя, ушла, все перешли в залу и оставались там до самого вечера, ожидая. На часах была половина седьмого, и доктор, наконец, вышел к ним.       — Всё обошлось, — первым делом сообщил Дюпре, снимая очки и протирая их платком. — Я вытащил пули, он в порядке. Я велел отнести его в спальню. Уверен, Вы не будете против, князь. Он ещё слишком слаб, чтобы перенести его куда-то дальше. Ему потребуется отдых, так что не тревожьте его зря. Завтра утром я приеду и проверю его состояние, но я убеждён, что худшее уже позади. Вы сделали очень верно, mon cher ami, что остановили кровь. Это спасло его.       Разумовский заметил, как взгляд Анны Викторовны метнулся к нему. Мария Тимофеевна обняла дочь.       — Спасибо Вам, господа, — на глазах Марии Мироновой выступили слёзы. — Аннушка…       — Вы можете оставаться в моём доме так долго, насколько сочтёте нужным, — пожав руку Дюпре, обратился он к дамам. — Комнаты уже подготовлены.       — Ох, князь, я и не знаю, как…       — Прошу Вас, Мария Тимофеевна, не стоит. Я рад, что всё обошлось, — Анна продолжала обнимать свою мать, но через её плечо всё ещё смотрела только на него — он ей улыбнулся и отвёл взгляд.       Как только Мария Тимофеевна кинулась благодарить доктора Дюпре, Разумовский незаметно вышел из комнаты в коридор, желая избежать бурного проявления эмоций в свою сторону. На сегодня с него было довольно женских слёз, объятий и крови. Всё, чего он желал, — упасть в кровать и забыться в крепком сне. Сегодня он имел на это полное право. Департамент полиции¹ — департамент Министерства внутренних дел Российской империи, управлявший полицией, существовал в 1880—1917 годах. Patron² — c франц. переводится как: “Начальство”. Тройственный союз³ — военно-политический блок Германии, Австро-Венгрии и Италии, сложившийся в 1882 году, который положил начало разделу Европы на враждебные лагеря и сыграл важную роль в подготовке и развязывании Первой мировой войны. Блестящая изоляция⁴ —термин, употребляемый для обозначения общего курса внешней политики Великобритании 2-й половины XIX века, выражавшегося в отказе от заключения длительных международных союзов. Je suis heureux de vous voir⁵ —c франц. переводится как: “Я рад вас видеть”. Sous aucun prétexte⁶ —c франц. переводится как: “Ни при каких обстоятельствах”. Et bien mal, très mal⁷ —c франц. переводится как: “Плохо, очень плохо”. Psychologie⁸ —c франц. переводится как: “Психология”. Mon cher ami⁹ — c франц. переводится как: “Мой дорогой друг”.