Синдром разбитого сердца

      На следующий день госпожа Безак покинула Затонск, и князь почти жалел об этом: всё-таки она была единственным человеком в его жизни, с которым он мог быть почти полностью откровенным, с ней ему не нужно было разыгрывать очередную пьесу, изображая доблесть, великодушие и порядочность. Мария, как и он, давно погрязла в придворных интригах и потому отлично его понимала — в его положении это была приятная, пусть и опасная привилегия.       Поймав себя на этих мыслях, он скривился от их сентиментальности, которой он обыкновенно не отличался. Виной тому усталость — его вечный спутник, с которым он вёл напрасную и непримиримую борьбу. Ему действительно следовало отдохнуть и восстановить душевные силы — эту идею он отложил до лучших времён. Пока у него имелись неотложные дела.       После завтрака Разумовский зашёл к Мироновым. В холле было пусто. Не встречая на своём пути слуг, он прошёл в зал и встретил Анну.       — Мои родители наверху, — он догадался, что Виктор Иванович ещё слаб и его жена от него не отходит. — Пойдёмте в сад?       — Я надеюсь, Вашему отцу лучше.       Они шли рядом по заснеженной тропинке. Он — медленно, по привычке покачивая тростью. Она — плавно, иногда посматривая на него.       — Так и есть, спасибо, — она остановилась и взяла его за руку в перчатке. — Я действительно очень благодарна Вам за то, что Вы сделали, Кирилл Владимирович.       — Без Вашей помощи ничего бы не вышло, — князь отвечал привычно вежливо, но глухо и тихо. Сам того не замечая, другой рукой он коснулся её локтя.       — Вы сами знали, что следует делать. Я Вам была совершенно ни к чему.       Анна смотрела на него внимательно и изучающе, но, впервые с его возвращения, — тепло. Уголки его губ предательски дрогнули.       Разумовский развернулся, пряча взгляд, взял её под руку и повёл дальше.       — Давно Вы знаете доктора Дюпре?       — Несколько лет. Он был полевым врачом и имеет большой профессиональный опыт. Он один из немногих людей, способных совершить настоящее медицинское чудо, даже не заметив этого.       — Как Вы с ним познакомились?       — По долгу его службы. Он помог мне так же, как сейчас помогает Вашему отцу.       Она пытливо взглянула на него.       — В Вас стреляли? — искреннее участие, что слышалось в её голосе, его приятно удивило. — Кому это могло понадобиться?       — А кому это понадобилось сейчас? — князь тихо усмехнулся. — Душа человека — потёмки, но ещё большие потёмки — человеческое сердце. Кто знает, за что нас любят или ненавидят?       — Вы думаете, что стреляли именно в Вас?       — Я убеждён в этом. И поверьте, мне искренне жаль, Анна Викторовна, что Ваш отец пострадал из-за меня.       — В этом нет Вашей вины, — легко произнесла она, хмуря брови. — Откуда Вы знаете, что следует делать после?…       Миронова осеклась, а он не стал ждать продолжения.       — Научился после ранения. Стало любопытно, — грустная усмешка появилась на его губах. — Именно месье Дюпре научил меня тонкому искусству оказывать первую помощь. Он вообще человек широких познаний, но, что удивительнее, большого сердца, — продолжал князь. — Он желает устроить больницы в деревнях и провинциальных городах России, и я ему в этом оказываю содействие.       — Правда? — Анна снова встретилась с ним взглядом, и по её просветлевшему лицу он понял, что попал в яблочко. — Это действительно благородно.       — И значительно проще, чем построить для деревенских детей гимназии¹.       Они пришли к беседке, очищенной от снега, и сели.       — Знаете, я часто вижу Вас из окна своего кабинета, когда Вы здесь читаете, — Разумовский задумчиво взглянул на неё. — Какую книгу, если не секрет?       Миронова опустила глаза и улыбнулась. Про себя он заметил, что её улыбка была значительно притягательней улыбки госпожи Безак. Он улыбнулся ей в ответ.       — Перечитываю “Графа Монте-Кристо”, я купила её в Париже. Если хотите я Вам как-нибудь почитаю, — вдруг предложила она, смотря на него в упор. — Или какую-либо другую книгу.       — Выберите то, что Вам нравится, Анна Викторовна.       Они неожиданно замолчали. Было по-зимнему свежо, легкий редкий ветер касался её волос, чуть колыша. Князь рассматривал её румяное красивое лицо и с неизвестным чувством в груди думал о том, что в это мгновение идея женитьбы на Анне Викторовне вовсе не казалась ему невозможной и ужасной.

* * *

      Вернувшись домой, Разумовский велел слугам позвать к нему Буланже, как только тот придёт, и сам по обыкновению заперся в кабинете. В написании писем не было необходимости, поэтому он позволил себе расположиться в кресле с бутылкой дорогого французского коньяка и сигарами.       Пуская клубы густого серого дыма, князь размышлял, кому понадобилась его смерть.       Маловероятной казалась возможность того, что его британское patron решило избавиться от него. Он снабжал их интересующими сведениями с завидной частотой и никакими действиями не мог вызвать нежелательного подозрения в свою сторону или, тем более, спровоцировать на своё убийство. Кроме того, сама попытка, грубая, неделикатная, была не в стиле тонкой работы щепетильных англичан. Они бы предпочли отравить его или, на крайний случай, спланировали тихое устранение без свидетелей. Характер же произошедшего инцидента демонстрировал нетерпение и даже небрежность в исполнении. Очевидно, заказ на его убийство был получен недавно и имел сжатые сроки, что значило либо то, что его смерть нужна была кому-то очень срочно, либо то, что заказчик находился во власти эмоций и желал избавиться от него по личным причинам. Разумовский никому не переходил дорогу в недавнее время и не собирался мешать не чьим планам, что, соответственно, наводило на мысли.       Кто мог испытывать такую ненависть к нему и не имел других рычагов давления, что решил воспользоваться этим заурядным средством? В голову приходило только одно имя. Варфоломеев не имел прежнего влияния, благодаря некоторым проискам князя и собственной глупости, и старался быть тише воды ниже травы, но копал под него без устали. Естественно, все его поиски не давали никаких результатов — уж князь постарался, — а когда Разумовский уехал заграницу, так совсем почти потерял его из виду. Возможности Варфоломеева были не безграничны, к тому же он не мог распылять их на все свои прихоти, поэтому последние пять лет Разумовский провёл относительно спокойно — по крайне мере, именно Варфоломеев ему проблем не доставлял.       Почему именно сейчас он решил устранить его? Неужели виной тому случившееся в Париже? Очевидно, он не мог доказать его шпионство, в котором был уверен, следствием, но мог ли он так отчаяться, чтобы пренебречь всякой осторожностью и даже мозгами, которых и без того было немного, и обратиться к убийству? Этого князь знать не мог.       Ровно три рюмки и полторы сигары спустя — и француз стоял перед ним.       — Он не появился на вокзале, но я убеждён, что он уже покинул город. Я свяжусь с нашими людьми в столице и попробую что-нибудь выяснить об этом человеке, описав им его внешность.       Разумовский медленно кивнул и затушил сигару.       — Распорядитесь насчёт охраны в моем доме. На всякий случай, — задумчиво проговорил он и отпустил слугу.       Всё это было совершенно не вовремя и, главное, притягивало к нему внимание, которого он желал бы избежать. В последнее время вокруг него происходило слишком много громких скандальных событий, что справедливо тревожило его. Он не привык полагаться на случай, поэтому, чувствуя, как кто-то перехватывает контроль, не мог не задаваться вопросом, кому это было выгодно — ответа на этот, самый важный, вопрос у него не было.       Лёг спать он в этот раз рано, около десяти, буквально свалившись с ног. Спал, как и почти всегда, ужасно: беспокойно, часто просыпаясь из-за кошмаров, в которых видел дуло сверкающего Бомона-Адамса² перед собой, слышал хлопок, бьющий эхом по ушам, ощущал жжение прямо у сердца и повсюду тёмная, густая холодная кровь — его собственная, — поглощающая дрожащие руки, плечи и шею, забирающаяся за воротник, рубашку и рукава и застилающая глаза. Он чувствовал, как тонет в собственной ледяной крови, как она забирается в глотку и заполняет его изнутри, выталкивая весь кислород из лёгких. Он хрипел и задыхался, чтобы проснуться от ноющей старой боли в груди, на месте затянувшейся раны, нехватки воздуха и смертельной усталости, которая непременно сведёт его когда-нибудь с ума и заставит застрелиться. Перевернувшись на другой бок, князь снова засыпал и смотрел одно и тоже кино до тех пор, пока не появились первые лучи солнца.       Утро принесло ему письмо от Мироновых, в котором ему сообщали, что Анна Викторовна серьёзно больна и слегла прошлым вечером.       День начинался просто чудесно. “…проще, чем построить для деревенских детей гимназии”¹ — В 1887 году был издан циркуляр «О сокращении гимназического образования», прозванный «циркуляром о кухаркиных детях», — нормативный акт периода контрреформ, подписанный российским министром просвещения И. Д. Деляновым. По этому циркуляру детям из низших сословий фактически не разрешалось учиться в гимназиях. Бомон-Адамс² — револьвер системы Адамса, доработанный Фредериком Бомоном. Состоял на вооружении британской армии с 1855 года вплоть до замены в 1880 году револьвером Энфилда. Также выпускался в Бельгии и США по лицензии.