Синдром разбитого сердца

      Начало второй недели декабря ознаменовалось лютым холодом, обилием сухого снега и горой писем, которые князь отсылал в Париж. Как он ни пытался выяснить детали произошедшего, никто не писал ему ничего вразумительного, намекая на ненадёжность такого способа общения¹. Становилось очевидным, что ему необходимо было ехать во Францию и встречаться с людьми лично, но пока это было решительно невозможно. Из Петербурга не приходила никакая корреспонденция, кроме как от фрейлин и его приятелей из высшего света, приглашавших его на приёмы. Не было писем от статского советника, его фактического начальника в МИДе, или из Департамента. Это было или крайне тревожным признаком, или исключительно положительным.       Анна Викторовна лежала больная уже три дня — не то чтобы он считал, просто помнил, — и местный доктор Милц, казалось, был совершенно некомпетентен, потому что ничего вразумительного по поводу её болезни сказать не мог. Разумовский хотел было уже послать к Мироновым Дюпре, но отказался от этой затеи: он не желал казаться излишне озабоченным здоровьем Мироновой. В конце концов, всё можно было провернуться сложнее, но изящнее, и не привлекать к своей персоне лишнее внимание: он ещё был не уверен, нужно ли было ему такое внимание.       Разумовский написал Виктору Миронову утром в среду и испросил о встрече — та была назначена на три часа этого же дня.       Чужой дом встретил его ярким светом, пустотой в холле и ощутимой напряжённостью в воздухе. Хозяин, всё ещё немного бледный, но бодрый, вышел к нему и поприветствовал его на редкость тепло.       — Очень рад Вас видеть, Кирилл Владимирович, — пожимая Миронову руку, князь отметил силу и энергию мужчины. — Позвольте в мой кабинет. С чем Вы ко мне? — спросил он уже в кабинете, садясь за стол и по-делому сцепляя пальцы перед собой.       — По важному делу, Виктор Иванович. Видите ли… В прошлый раз, когда я уезжал из России, мы были вынуждены прервать наше деловое сотрудничество, чем я, признаться, был крайне огорчён. Раз я вернулся в Россию и, кажется, собираюсь задержаться, я бы желал возобновить наши договорённости. Я понимаю, Вам следует это обдумать, поэтому я Вас не тороплю.       Миронов побледнел и, чуть поджимая губы, ошарашенно смотрел на князя. Его грудь тяжело поднималась и быстро опускалась, на напряжённом лице легла тень, а глаза, синие, недоверчивые, растерянно обвели комнату и снова вернулись к лицу князя, спокойного и, как почти всегда, улыбчивого.       — Это большая часть, — заторможено и глухо произнёс Виктор Иванович и прочистил горло. — Здесь не о чём думать. Я согласен.       — Вот и чудесно.       — Желаете коньяку?       — Не откажусь.       Они подошли к невысокому сделанному из чёрного дерева шкафу с алкоголем, которого было всего несколько бутылок, хотя пять лет назад там стояло не меньше двенадцати. Виктор Иванович достал нераспечатанную бутылку коньяка — по этикетке Разумовский узнал отечественного производителя, чью продукцию он терпеть не мог из-за её излишней терпкости и горечи, — и наполнил два бокала.       Чокнувшись без всяких слов, князь выпил почти наполовину, чем, как и расчитывал, заслужил счастливый взгляд взволнованного хозяина.       — Как поживает Анна Викторовна? — легко спросил он, незаметно оставляя бокал на столешнице и отходя к окну.       — К сожалению, Анна всё также недомогает, — отвечал Виктор Миронов, следуя за ним. Голос хозяина хрустел и надломился на последнем слове, выдавая тревогу.       — Жаль, это слышать. А как Ваше здоровье? Простите мой нескромный вопрос, Виктор Иванович, но я действительно беспокоюсь. В конце концов, Вы пострадали по моей вине.       — Перестаньте, Кирилл Владимирович. Как юрист, я отлично знаю, что виновен тот человек, который нажал на курок, — на эти слова князь ответил благодарной улыбкой. — Мне вправду лучше, благодарю за беспокойство. Кирилл Владимирович, — вдруг в глазах Миронова мелькнула та мысль, которую князь и ожидал вызвать, — Вы могли бы дать мне адрес доктора Дюпре? Он уже несколько дней не появляется у нас и не оставил никаких сведений, где остановился. Быть может, он мог бы осмотреть Анну.       Разумовский поднял брови и кивнул.       — Конечно же, как я сам мог не догадаться предложить Вам эту идею! Он остановился в гостинице на центральной площади, в номере двадцать три.       — Покорнейше благодарю.       Они уже раскланивались, когда Виктор Иванович вдруг остановил гостя.       — Кирилл Владимирович, я бы хотел кое-что у Вас узнать по одному деликатному делу, — он замешкался. — Доктор Дюпре сказал, что Вы взяли расходы по моему уходу на себя. Я бы не хотел…       — Нет, нет, Виктор Иванович, это не может даже обсуждаться. Поймите, стреляли именно в меня, а Вы из-за этого чуть не погибли. С моей стороны, согласитесь, было бы просто непорядочно оставить это дело и сделать вид, будто ничего не произошло. В этом совершенно ужасном случае я чувствую себя обязанным оплатить этот счёт, поймите меня правильно, прошу Вас.       Лицо Миронова, напряжённое, отражавшее всю внутреннюю борьбу, расслабилось, и он улыбнулся.       — Это очень великодушно, князь.       — Вовсе нет. Это долг порядочного человека. Вы это понимаете, как никто другой, — они вышли в холл. — Как я и говорил раннее, через шесть дней я устраиваю приём и был бы счастлив, если бы Вы, Мария Тимофеевна и Анна Викторовна навестили нас.       — С превеликой радостью.

* * *

      Подготовка к приёму заняла несколько дней, но почти свела князя с ума. Он терпеть не мог устраивать эти совершенно показные приёмы, на которых за столько лет и бывать уже было откровенно скучно, не то что бы давать их. Поэтому он почти сразу поручил эти дела управляющему, старику, служившему ещё его отцу и видавшему вечеров больше, чем любая придворная дама. Размах был под стать титулу, приглашений было отослано не менее тридцати — даже представить всю эту толпу в своём доме было жутко. Однако такова была цена дружбы с доктором Дюпре — человеком, к которому ему следовало подобраться как можно ближе. Он, этот с виду простодушный добрейшей души человек, тайно работал над каким-то секретным проектом у российских военных, но чем именно он занимался, оставалось для всех тайной, которую князю было поручено выяснить его британским patron. Безусловно, нельзя было надеяться, что сам Дюпре легко выдаст все государственные секреты за бокалом шампанского, но сближение имело смысл исключительно для того, чтобы выяснить его уязвимости, на которые в будущем придётся надавить. У всех есть слабости, и за них каждому приходиться рано или поздно платить — Разумовский, как никто другой, это знал. За свою давнюю слабость и ошибку он платит по сей день и, вероятно, никогда не расплатиться.       Гости, как и надлежит этикету, стали съезжаться после шести вечера. Князь встречал каждого гостя лично в зале, угощал шампанским и развлекал разговором до тех пор, пока ни зайдёт следующий и так по кругу. Приходили купцы, старые генералы с жёнами и дочерями на выданье и молодые холостые офицеры, скромные интеллигенты, дворянские семьи и в общем-то всякий человек, тратящий хотя бы две тысячи рублей в год и любящий праздность и кутёж за чужой счёт.       Главный просторнейший зал заполнился гостями уже к семи. Свет стеклянных люстр отражался на драгоценных ожерельях дам, свисающих с генеральских мундиров орденов, пенсне и очках, отсвечивал от лакированных сапог и лысин важных господ. Шуршали платья и слышался звон бокалов, смех и разговоры. Князь играл свою излюбленную роль, в которой он был чрезвычайно хорош, — радушного хозяина и благодетеля. Он позволял гостям веселиться и угощал их самым лучшим — и всё ради получасовой лекции Дюпре по психологии для гостей, которые забудут обо всём, что он им расскажет, через пять минут, если это не содержит сплетен или сулящих выгоду предложений. Смысл в этом всём спектакле был только один — обрести в лице доктора доброго друга. Ради этой цели он давал этот приём и именно поэтому помогал Дюпре с его инициативой строительства и улучшения больниц в российской провинции — им руководил сухой расчёт, как и прежде. Благодетельствовать беднякам и калекам из бескорыстных побуждений могла исключительно Анна Миронова — это была только её prérogative². К тому же, не всё ли ровно, сколько больниц в деревнях? Глупость считать, что крестьяне умирают от их недостатка. Крестьяне умирают от скотского труда на земле также, как Европа умирала от чумы. Однако разве не в этом воля Господа и судьба России? Крестьяне умирали от болезней и в бедности и сто лет назад, и двести — ничего не изменится и сейчас, как бы далеко вольнодумцы и революционеры ни заходили и сколько бы бомб под колёса карет ни бросали. Главная прелесть Российской монархии, по мнению Разумовского, была именно в этой непоколебимой стабильности — в первую очередь, для него, как для князя.       — Должна признаться, это прекрасный приём, князь, — с улыбкой сказала ему гостья, жена тучного генерала Белоусова, когда он приблизился к ним. — А Ваше шампанское поистине лучшее, которое я когда-либо пробовала.       — У Вас прекрасный вкус, — Разумовский благодарно улыбнулся. — Это шампанское моего доброго друга Льва Сергеевича Голицына. У него завод в Новом Свете, в Крыму, по его производству. Лично император приказал подавать ко двору это шампанское, что лишь доказывает Вашу правоту.       Генеральша медленно кивнула, опустив взгляд, и вся её фигура наполнилась гордостью. Дальнейший диалог продолжился без князя: ему доложили о новых гостях. В зал вошли Мироновы. Анны с ними не было.       — Виктор Иванович, Мария Тимофеевна, чрезвычайно рад Вас видеть, — Разумовский чуть поклонился Миронову и легко коснулся губами руки его супруги. — Анна Викторовна не почтит нас своим визитом?       — Аннушка ещё болеет, князь. Однако она выражает Вам свою благодарность за приглашение.       Разумовский слабо кивнул, улыбаясь уголками губ.       — Прошу, передайте ей мои искренние пожелания скорейшего выздоровления. Располагайтесь, господа, чувствуйте себя, как дома, — Миронов взял жену под руку и повёл приветствовать знакомых, а князь, выходя из зала, нетерпеливо схватил бокал с подноса слуги и отпил половину.       На улице было морозно и влажно. Снег блестел от света фонарей, только сад темнел по левую сторону от дома. Вокруг стояла тишина, прерываемая только шумом из окон. Декабрь — однозначно не подходящее время для выхода на улицу в одном сюртуке, но возвращаться обратно совсем не хотелось. Шампанское слегка ударило в голову и разогнало кровь по венам. Пульсировали виски.       Голова ужасно ныла, и он пожалел, что выпил шампанского — теперь принять лекарство от мигрени было невозможно. Хотелось сбежать от гостей и закрыться, как всегда, в своём кабинете, где его бы ожидало уединение. Он бы сел в глубокое кресло, закурил и, закрыв глаза, слушал только тишину. Совершенное отсутствие людей, дым от сигары, приглушённый свет настольной лампы и чёрная спокойная ночь за окном — это был, пожалуй, предел его мечтаний в минуты суеты и напряжения. А значит, всегда.       Разумовский взглянул дальше своих владений, через сад, на соседнее поместье Мироновых. В доме горел свет на первом этаже в комнате прислуги и тускло на втором — в спальне Анны, предположил он. В её окнах не было решительно ничего любопытного, но он отчего-то продолжал смотреть в них ещё несколько минут, дыша спокойно и глубоко. В одно мгновение ему показалась тень, упавшая на белые шторы, и свет в окне погас.       Князь, чуть озябший, допил своё шампанское и отправился обратно в дом. В зале он поймал взгляд доктора Дюпре, кивнул ему и обратился к гостям.       — Господа, прошу всех в мой импровизированный анатомический театр. Сейчас мой дорогой друг доктор Дюпре расскажет Вам о прелюбопытнейшей вещи — психологии.       До конца спектакля оставалось ещё полтора часа.

* * *

      Приём, как и планировалось, произвёл положительное впечатление на гостей и доктора. Лекция Дюпре обсуждалась до конца вечера, но исключительно ради забавы, ровно как и обсуждаются сначала все смелые теории. Князь познакомил доктора с несколькими хоть немного влиятельными в этой губернии людьми и обсудил с ними его инициативу, которую сочли “любопытной и очень великодушной”. Эти слова ровным счётом ничего не обещали, но пока этого было достаточно. Гости разошлись к девяти, в доме остался только Дюпре, которого князь пригласил испить коньяку в честь такого знаменательного события. Доктор не сразу, но согласился.       Они сидели в кабинете в креслах и обсуждали сегодняшнюю лекцию.       — Разве это не удивительно, mon ami? Мы способны лечить болезни, если знаем о нашем мозге больше. Когда-нибудь мы поймём нас самих достаточно, чтобы понимать наши болезни, в том числе душевные, и наши внутренние противоречия. Psychologie, говорю я Вам убеждённо, раскроет нам глаза на мир и на человека особенно. Изучив наш мозг и его сложную конструкцию, то, что заставляет нас чувствовать боль и болеть, мы избавимся от болезней, как таковых.       — Интересные мысли… Я бы даже сказал, передовые, — с улыбкой произнёс князь. — А случай Анны Викторовны психология тоже способна объяснить?       Дюпре хитро улыбнулся и опустил взгляд.       — Я, mon ami, знать, что Вы не просто так спрашиваете о mademoiselle Мироновой. Вы иметь какой-то свой интерес?       Разумовский развёл руками.       — Какой интерес, доктор? Простое человеческое сочувствие.       — Мне не следовать говорить о ней, но Вы… — Дюпре кивнул, неспешно отпил из бокала и снова кивнул. — Вам я могу доверять, ведь Вы к ней неравнодушны и не станете использовать мои слова ей во вред. Случай mademoiselle Мироновой исключительный. Она испытывает сложности дышать и боль в грудной клетке, что в общем-то может быть признаком различных болезней, но только в комплексе. Этот же случай, боюсь, психоэмоциональный. Я считаю, имеет место не столько сердечная боль, сколько травма эмоциональная, потрясение. По крайней мере, нет никаких других причин считать иначе.       — Эмоциональная травма? — князь внимательно смотрел на собеседника, его глаза сверкали в полумраке через дым от сигары, поднесённой к лицу.       Доктор медленно кивнул и печально взглянул на князя.       — Oui, mon cher ami. Стресс и другие потрясения возможны влиять на наше состояние, особенно если их много и длительное время. Господа Мироновы рассказали мне, что этот случай — рецидив. Её мучали боли в грудной клетке и раньше, несколько лет назад, но тогда это было в меньшей степени и они прошли до сегодняшнего дня. Мозг, mon ami, как я Вам и говорил, виновник наших болезней, однако он же и их решение. С медицинской точки зрения можно предположить, что причина в стрессе. Он побуждает острый выход в кровь катехоламинов³ и вызывает гиперчувствительность адренорецепторов⁴... Если говорить скоро, её болезнь вызвана эмоциями, которые заставляют её сердце работать хуже, на износе, болеть и, как бы сказал человек поэтический, разбиваться на части… Поэт назвал бы это… Синдромом разбитого сердца.       Дюпре замолчал и легко улыбнулся, довольный подобранным термином.       — А нашему сердцу мало одного медикаментозного лечения, — продолжил он, — ему необходимо восстановление душевное и эмоциональное. Поэтому минимум стресса и максимум положительных эмоций, иначе… Dieu seul sait⁵, что может её ожидать в противном случае. С сердцем шутки плохи.       — А смена обстановки может ей помочь?       — Безусловно, если это будет сопровождать счастье и хорошие впечатления.       Некоторое время они молчали. Князь курил и следил за дымом, выходившем у него изо рта.       — Благодарю Вас, доктор, за то, что поделились со мной этим, — он отпил коньяку и улыбнулся, смотря в его глаза.       — А Вы всё-таки иметь свой sentiment⁶ по поводу этой милой девушки, — с улыбкой ответил он.       Хозяин дома ответил улыбкой, но промолчал.       После этого они долго говорили о медицине, планах на строительство больниц, вспоминали солнечный Париж и старинный Марсель, доктор рассказывал о своих уникальных медицинских случаях, а Разумовский слушал, курил, медленно пил коньяк и думал. Думал о Мировой, её болезни и своих планах на следующий месяц, который уже обещал быть насыщенным и напряжённым. “…ненадёжность такого способа общения”¹ — в Российской империи существовали Чёрные кабинеты - органы, тайно занимающиеся просмотром и дешифрованием личной корреспонденции. Prérogative² — с франц. “Прерогатива”. Катехоламины³ — физиологически активные вещества, выполняющие роль химических посредников и «управляющих» молекул (медиаторов и нейрогормонов) в межклеточных взаимодействиях у животных и человека. Адренорецепторы⁴ — рецепторы к адренэргическим веществам. Реагируют на адреналин и норадреналин. Dieu seul sait⁵ — с франц. “Бог знает”. Sentiment⁶ — с франц. “Сантименты”.