Анализируй это

      На улице уже успело стемнеть, когда Юнги остановил машину рядом со своим домом. После разговора с Кихеном… Нет, нельзя было сказать, что он его успокоил, но, тем не менее… Он его успокоил. У Юнги появилось какое-то ощущение легкости от того, что эта история закончилась. Он знал Ли, и несмотря на всё, что теперь произошло, был уверен, что больше ничего не случится, и их разногласие или даже конфликт, который не перешел в открытое противостояние, оставшись в виде партизанской войны, был исчерпан. Но извлеченные уроки еще только предстояло осознать, сделав обязательную работу над ошибками. А пока…       А пока Юнги заметил не вдалеке припаркованную машину Джина, при том, что самого Джина, очевидно, в ней не было. Это было очевидно, потому что сам Джин теперь сидел на каменных ступеньках ведущего ко входу крыльца, совершенно не стесняясь испачкать свои светлые брюки и брошенный рядом пиджак. Юнги подошел достаточно близко, но, кажется, до сих пор оставался незамеченным, потому что Джин был слишком погружен в свои мысли, низко опустив голову и сцепив опущенные на колени руки.       — Ты давно здесь сидишь?       Услышав знакомый голос, в котором теперь не было прежней теплоты, в момент заменившейся отстраненной холодностью, Джин тут же поднял голову, и Юнги сразу заметил, насколько неприятными были мысли, в которые Джин теперь окунулся с головой. Казалось, за несколько часов, он успел похудеть или серьезно заболеть, настолько убитым был его внешний вид. С красивого лица исчез всякий румянец, щеки впали, а губы побледнели, никак теперь не выдавая свою чувственность, слившись с бледным полотном лица.       — Юнги! — Джин торопливо поднялся. — Я… Я приехал извиниться. Я не смог извиниться тогда, и подумал, что возможно теперь ты выслушаешь.       — Джин, езжай домой — ночь почти на дворе. Мы поговорим завтра. — Внутри Юнги теперь не было злости или ненависти — только неприятно щемящая сердце тоска, от того, что на их безоблачно счастливые взаимоотношения вдруг налетела черная туча, стерев с их лиц жизнерадостные краски и, заслонив тепло, впустила неприятный, пробирающий до костей холод.       — Да. — Джин был растерян, и казалось, что ему необходимо было искать каждое новое слово среди вороха всех его мыслей и наспех заготовленных фраз, которые теперь перемешались с отчаянным волнением. — Извини. Знаю, что это ничего не меняет, но я правда не знаю, что теперь можно еще сделать. Я… Как будто вернулся на несколько лет назад, оставшись с самим собой и… Ладно. Завтра. Да. Прости.       Однако, вопреки ожиданиям, он вновь опустился на ступеньки, положив свой пиджак, о котором вспомнил лишь потому, что он теперь потенциально мешал попасть в дом, на колени. Юнги никогда не видел его таким, и пусть очевидным был тот факт, что таким он теперь был только по своей вине, смотреть на убитого собственной совестью Джина не доставляло никакого удовольствия.       — Джин, если ты надеешься, что я оценю твой героизм у меня на ступеньках, это не то.       Джин вновь поднял на него глаза, из которых исчез всякий блеск.       — Я не пытаюсь вызвать у тебя жалость, пусть и наверняка сейчас достаточно жалок. Просто… Дома будет хуже. Вот и всё. И возьми. Это теперь не мое.       Джин достал из кармана брюк ключи и протянул Юнги. Это были ключи от его собственной квартиры, в которую Джин теперь не решился зайти, хотя имел возможность. Но не имел права, и это было его собственным решением, принятым лишь по тому, что услышать фразу "Верни ключи от моей квартиры" было бы в сложившейся ситуации слишком невыносимо.       — Ты собираешься здесь сидеть всю ночь? — Юнги неуверенно взял протянутые ему ключи, в то время как Джин вновь опустил свой взгляд, снова потеряв между опущенных плеч голову.       — Не знаю, но тебе не стоит переживать по этому поводу. Я… — И здесь голос Джина впервые дрогнул, и ему пришлось откашляться. — Я найду способ как всё это разрешить. Иначе… Да.       Юнги отчаянно хотел бы видеть в Джине того, кто нанес ему обиду и который не заслуживал того, чтобы так просто взять и забыть все случившееся. Но Юнги знал, что в случае Джина раскаяние не было лишь попыткой заслужить оправдательный приговор, который должен был вынести Юнги. Который, сделав над собой усилие, смог переступить порог своего дома. Это не его дело.       Но Юнги был слишком самонадеян, решив, что он позволит себе расслабленно ждать того момента, когда Джин сможет заслужить его прощение. Он не мог расслабиться, особенно после того, как спустя два часа до сих пор наблюдал под своими окнами его машину. Время стремительно приближалось к полуночи, и теперь был не тот момент для геройства. Хотя бы потому, что сидя на каменных ступенях, можно было легко и непринужденно, при участии остывшего ночного воздуха и явно собирающегося на горизонте дождя, о чем говорил все ускоряющийся ветер и прогноз погоды, заработать какую-нибудь простуду или еще что-то гадкое, что могло легко и непринужденно налипнуть на организм в условиях жесточайшего стресса. Да, Джин был сам виноват. Да, он был взрослым мужчиной, который теперь отвечал за свои действия и слова. Да, Юнги был не из тех, кто прощал и легко забывал нанесенные ему обиды, но теперь он не мог нормально обижаться, потому что волновался за того… на кого должен был обижаться.       Выругавшись, он взялся за свой телефон, чтобы набрать сообщение. Затем он выждал несколько минут, и, так и не получив ответа, позвонил, прослушав пару минут длинные, ни к чему не приведшие по итогу гудки. Чертов Ким Сокджин! Хорошо, если он просто уснул. Гребаный Ким Сокджин, почему бы тебе не сидеть дома и там не убиваться угрызениями совести?! Почему под моими окнами?! Почему…В памяти невольно всплыли слова Ли, и Юнги вновь выругался, натягивая кроссовки и хватаясь за ключи.       Выпорхнув на улицу, он не увидел то, чего ожидал увидеть. Нигде по близости не было удрученно опущенных широких плеч, при том, что машина, этим плечам принадлежавшая, явно была на месте. Возможно, Джин был в ней, но спустя пару шагов и сосредоточенное вглядывание через так вероломно отражающие огни окна, Юнги понял, что его в машине не было. Только, кажется, телефон, оставшийся на пассажирском кресле. И в голове Юнги было теперь два вопроса. Первый: куда запропастился Джин? Второй: как именно он убьет его, когда найдет. Но где его можно было искать? Можно было бы пойти домой, но Юнги домой не несли ноги, которые не желали подчиняться сознанию, уговаривавшему оставить свои глупые переживания и пойти спать. Джин взрослый мужик, что с ним может случиться?.. И тут же в голове пронеслась вереница всевозможных вероятностей. И от этого стало не легче.       Легче стало тогда, когда Юнги увидел Джина, неспешно направляющегося со стороны выезда с территории жилого комплекса, с бутылкой воды в руках и поднятыми от становящегося все более злым ветра плечами. Завидев Юнги, он остановился.       — Иди сюда, не бойся. Я тебя не больно зарежу. — Вот теперь Юнги испытывал злость, но эта злость была обусловлена не обидой, а чем-то другим, и если бы Джин знал чем, он бы перестал выглядеть настолько плохо.       — Что ты тут делаешь? — Джин подошел, и в его поникшем взгляде было волнение и удивление, которое теперь то и дело скрывалось спадающими на лоб из-за порывистого ветра волосами.       — То же, что и ты. Я же сказал, чтобы ты ехал домой! Что за дебильное упрямство? Кем ты вообще себя возомнил? Так решают вопросы взрослые люди: сидят под подъездом и пытаются умереть от какой-нибудь простуды?!       Юнги говорил тихо, но все его негодование по этому поводу выдавала интонация, то и дело раздраженно срывающая приглушенный голос, и тяжелый, немигающий, как у приготовившегося к атаке кота, взгляд.       — Я… Иди спать. Ты не должен быть здесь. — Джин, зажав бутылку подмышкой, теперь обхватил себя двумя руками, пытаясь согреться.       — Аналогично. И я не уйду, пока не увижу, как ты сваливаешь отсюда.       Юнги скрестил на груди руки, с высокомерным ожиданием смотря на Джина, который до сих пор не мог понять, что именно теперь произошло.       — Я сам решу, где мне находиться. — В голосе не было раздражения или агрессии, только недоумение.       — Ты идиот, понял? — Юнги неожиданно схватил Джина за руку и потащил за собой. — Будешь сопротивляться, я тебе голову откушу.       И через несколько минут Джин стоял посреди гостиной, в то время как Юнги направился на кухню, чтобы смочить свое пересохшее от внутренней борьбы горло.       — Будешь сидеть здесь всю ночь. И проследи за тем, чтобы с утра я нашел тебя на диване, потому что иначе… — Юнги подошел к Джину, чтобы его слова точно дошли до адресата в целости и сохранности. — Хуже будет. И да, сними штаны, потому что ты в них сидел на чем ни попадя, и я не хочу, чтобы ты испачкал мне обивку.       Не дождавшись ответа, Юнги просто направился в свою спальню. Да, так будет намного спокойнее, и он с облегчением и умиротворением выдохнул. И действительно смог довольно быстро уснуть, вопреки всем ожиданиям без тяжелых, отпугивающих сон мыслей.

***

      Юнги проснулся раньше отмеренного ему будильником срока, и взглянув на часы, он сразу понял, что намного раньше. До времени икс оставалось еще около двух часов, но сна не было. Как и слишком сильно огорчающих сознание мыслей, и чтобы удостовериться в этом наверняка, Юнги на несколько минут замер, не спеша вылезать из-под одеяла, теперь сверяясь с ощущениями. Он не злился, не был агрессивен, и теперь намеревался услышать правильные слова, которые полностью убедят его итак с самого начала преследующее предчувствие по поводу порядочности Джина.       Юнги, наконец, поднялся и заметил, что он забыл поставить у кровати стакан с водой, а теперь отчаянно хотелось пить. И проверить, где Джин. Потому Юнги накинул свой черный, идущий в комплекте с шелковой пижамой халат, и направился в гостиную. Вообще, когда они спали с Джином, ему всегда приходилось накидывать халат на голое и горячее после сна и… Джина тело, но теперь был не тот случай и не тот повод вспомнить былое.       Как только Юнги вышел в гостиную, ему сразу представилась исключительная картина. Джин, в рубашке, которую он закатал в рукавах и в трусах, явно помня предостережение Юнги по поводу брюк, теперь что-то искал в холодильнике, намеренно тихо обращаясь и с продуктами, и с посудой, и с техникой. Очевидно, он боялся Юнги разбудить, а Юнги теперь отчаянно запрещал себе улыбаться, потому что они еще ничего не решили, но улыбка без спроса расползалась по лицу. Но это правда было забавно.       — Выспался?       Внезапно раздавшийся голос заставил Джина буквально подпрыгнуть на месте, и он чуть не выронил из рук упаковку с какими-то съестными припасами, нельзя было понять, какими именно, неловко замельтешив руками.       — Я разбудил тебя? — Джин обернулся, и Юнги сразу понял, что ему вряд ли удалось поспать, судя по красным глазам, обрамленными достаточно готичными темными кругами.       — Нет, но что ты делаешь? — Юнги прошел мимо него, припав к спасительной воде, до этого набрав ее в стакан, хотя он вполне мог бы теперь подставить сразу рот под прохладную живительную струю.       — Завтрак. — Джин как будто виновато улыбнулся. — Точнее, я готовился начать готовить завтрак, потому что не знаю, когда ты планировал встать. Но я могу перестать, извини.       Джин аккуратно положил все на стол, затем зачем-то вытерев, наверное, вспотевшие от волнения ладони о живописно смятую рубашку. Скорее всего, Джин пытался уснуть, по итогу лишь ворочаясь на диване без какого-либо полезного действия.       — Ты можешь сходить в душ. Там есть сухое полотенце. А потом вновь приняться за завтрак. — Юнги чувствовал себя хозяином положения, и это чувство доставляло ему не садистское удовольствие, а что-то другое, благотворно влияющее на его требующее справедливости сознание.       — О, спасибо! — Кажется, это предложение немало воодушевило Джина, потому что он сразу буквально просиял. — Я быстро!       Юнги сам ценил водные процедуры превыше всего, уважая и строго «блюдя» гигиену, и знал, что Джин был таким же. А если учесть, как он провел вечер и ночь… Пусть он и провинился, о чем они обязательно поговорят на этот раз без лишних эмоций, причем, как негативных, так и положительных (Юнги был решительно настроен отнестись к Джину по всей строгости, без чувств), он заслуживал душ. Из которого вернулся спустя пятнадцать минут, за которые Юнги успел застелить постель, заварить кофе, лишь по привычке сделав это на две чашки, и занять место обвинителя. Однажды он оправдывался перед Джином, а теперь пришла его очередь, и Юнги на этот раз собирался быть строгим и неподкупным, возможно, но это очень неточно, даже беспощадным. А потом на кухне появился Джин, лишь с повязанным вокруг бедер полотенцем. У него не было халата в квартире Юнги, потому что созерцать только что освеженное водой и сохранившее на себе ее волнующие следы тело было его привилегией. И он теперь невольно ощущал себя как в те моменты, когда между ними еще не пробежал Ли Кихен.       — Спасибо. — Джин сел напротив Юнги, схватившись за чашку, в которую Юнги, опять же только по привычке, успел плеснуть кокосовое молоко. — Я готов ко всему.       А Юнги пытался силой буквально отодрать свой взгляд от чуть влажных, роскошно выдающихся ключиц, которые теперь из-за положения рук Джина, ухватившегося за кружку как за спасательный круг, буквально бросались в глаза. Но это никак не повлияло на настрой Юнги. Вообще нисколько. Да.       — Отвечай честно на все вопросы, как когда-то отвечал я, и мы придем к консенсусу. Чем откровеннее ответы, тем ближе консенсус.       Джин решительно кивнул, как будто теперь находился на экзамене, до этого три ночи к ряду заучивая наизусть билеты.       — Оно того стоило, Джин?       Это должен был быть заключительный вопрос, но Юнги решил начать с главного.       — Нет. — Джин отрицательно качнул головой, затем прямо посмотрев Юнги в глаза — без вызова, лишь для того, чтобы подтвердить свою искренность. — Не стоило с самого начала.       — Я говорил вчера с Ли.       — Я знаю, что он тебе сказал. Это все чушь. Это только моя вина. Мне не двенадцать лет и в моем возрасте стыдно пенять на кого-то за то, что он дал мне возможность, которой я воспользовался. С самого утра вчера, когда я осознал, что натворил, я знал, что это только моя вина. Я знал, что буду чувствовать по этому поводу, и даже говорил об этом Кихену, но… Я правда не знаю, почему согласился.       — Пойдем методом исключения. Потому что тебе нравится Ли?       — Нет! Я испытываю к нему симпатию как к человеку, но ничего сексуального. Абсолютно. В сексуальном плане меня привлекаешь только ты. — Джин отвечал решительно, затем опустив глаза. — Ну, во всех планах...       — Значит, я не так тебе дорог? — Юнги теперь внимательно наблюдал за реакцией Джина, оставшись вполне довольным ответом на первый вопрос.       — Дорог. — Джин сказал это коротко, все еще изучая деревянную столешницу, явно до сих пор испытывая стыд, но уверенно. — Как никто другой.       — Ты думал, что я не узнаю?       На этом вопросе Джин поднял широко раскрытые глаза.       — Нет, я сразу сказал Кихену, что расскажу тебе! У меня были сомнения по этому поводу лишь на следующий день, но они быстро испарились. Юнги, я правда не знаю, почему согласился. Мне хочется сказать, что я поддался на уговоры или обаяние или еще что-то, но это не оправдание. А значит… Мне правда нечего ответить на вопрос, почему я это сделал. Хотя... Наверное, я повелся на лесть в свою сторону и на то, как упорно он уговаривал меня. Как будто мой поцелуй — это что-то невообразимое и...       — Так ты просто хотел доказать, что на самом деле так хорош, как о тебе думают? О, это меняет дело. — Во взгляде Юнги вновь появилось ядовитое пренебрежение, и Джин опустил взгляд.       — Это ужасно. Да, ты прав. Но это ведь лишь доказывает, что я не руководствовался чувствами и симпатией и...       — Ты хочешь, чтобы это повторилось? — И вновь после этого вопроса Джин прямо смотрел на Юнги своими круглыми глазами.       — Нет. И еще раз нет. И снова нет. Я жалею об этом поцелуе, и нужно быть конченым дураком, чтобы хотеть его повторения. Хотя, кажется, я и есть конченый дурак, но… повторения не хочу.       Джин надул губы от бессильной злобы на самого себя, опустив голову, и теперь очень походил на провинившегося, но полностью осознавшего свою вину ребенка.       — Юнги, я понимаю, что совершил подлый поступок и не жду, что ты сразу меня простишь. Я сам еще не смог себя простить, потому что я предал собственные принципы, и теперь вполне могу считаться лицемером, который всегда порицал измены, а сам… И пусть я на самом деле не считаю этот поцелуй изменой в полном смысле, просто потому, что я знаю, что чувствовал в тот момент, но я также знаю, что в любом случае предал твое доверие. И здесь уже не важно, называть это изменой или нет. Я доверие предал, я и заслужу его обратно. — Джин, несмотря на свое подавленное чувством вины состояние, говорил уверенно и твердо, из чего Юнги стало понятно, что он долго над этим думал и действительно верил в то, что говорил. — Я… — Голос Джина дрогнул. — Я только боюсь, что за это время мы отдалимся друг от друга. Я знаю, что случившееся и так отдалило нас, но ведь это расстояние может стать еще больше. Я не хочу. Я не смогу… Это самое страшное.       Юнги прекрасно понимал, о чем говорил Джин, и вчера он смог это ощутить на себе. Когда он смотрел на Джина, после его признания, и понимал, что не видел того, к которому прикипел всем сердцем и кто был ему дорог как никто другой. Это действительно страшно, как в одночасье родной человек может стать чужим, даже против твоей воли, даже если ты пытаешься себя уговорить в том, что все еще может быть по-другому. Но Юнги теперь не видел в Джине чужого человека. Да, между ними были недопонимания, разумеется, обида, но Джин не стал ему чужим. И он не отдалился от него. Просто между ними появилась преграда, которую легко можно было преодолеть, стоило только приложить усилие и найти нужные слова.       — Юнги, спасибо, что позволил ночевать здесь. — Джин быстро сделал глоток из уже начавшей остывать чашки, с удовольствием запечатлев кокосовый привкус, подчеркивающий мягкую бодрящую горечь, чтобы смочить горло. — Я не поехал домой, потому что дома я бы остался наедине с мыслями и с сожалениями о том, что ты никогда больше не переступишь его порог. Я сидел на улице, потому что в один момент совершенно растерялся. Я никогда не был в такой ситуации и никогда не предполагал, что в ней окажусь, и... Я просто не знал, что делать. Может, надеялся, что свежий воздух сможет освежить мозги, может... Я просто знал, что оставаться наедине с собой в четырех стенах, когда ты полностью осознаешь свою вину и ее последствия — очень тяжело. У тебя нет никакой защиты, потому что ты сам себе и прокурор, и судья, причем, самый жестокий. А рядом с тобой… — Джин улыбнулся, и на его щеках впервые появился легкий розовый румянец. — Спасибо. Это было с твоей стороны очень щедро и, честно сказать, я даже не надеялся…       — Я не мог уснуть, волновался. — Юнги буркнул это себе под нос, все еще не желая выдавать очевидное потепление между ними, но его нельзя было долго скрывать.       — Ты что? — Джин вновь очень искренне удивился.       — Ай, ну не делай такое лицо. На улице по ночам не так тепло, как хотелось бы, плюс ты до этого задницей прикипел к камню, да к тому же собирался дождь. Я написал тебе, чтобы ты валил домой, и даже позвонил, а потом хотел тебя прибить, когда не нашел на месте. Так что, привести тебя сюда не было актом доброй воли — мне просто было так спокойнее. Это было эгоистичное стремление, и не думай теперь ничего.       — Я ничего не думаю. — Джин отрицательно покачал головой, но на его лице то и дело стала пробиваться счастливая, без всякого самодовольства, улыбка, от осознания того, что даже в такой тяжелый момент Юнги о нем волновался. — Я сейчас же уеду! Понимаю, что ты не готов меня здесь видеть, и…       — Мы еще не договорили. — Юнги поднял на Джина глаза, затем сразу их опустив. Сердце теперь решало всё за него, без предварительных договоренностей с мозгом.       — Да, конечно. Как скажешь. — Джин удобнее умастился на стуле, поправив край полотенца, чтобы нечаянно и не вовремя не оголиться.       — Ты… Любишь меня? — Юнги не планировал задавать этот вопрос. Они не говорили об этом до этого, никогда не произносили ничего подобного вслух, и теперь он волновался, хотя волноваться в этой ситуации должен был кто угодно, но только не он.       Джин покраснел и опустил голову.       — Я не хочу говорить сейчас, потому что ты можешь решить, что это лишь для того, чтобы загладить свою вину. — Джин говорил очень тихо, как будто это была не работа его голосовых связок, а внезапно озвучившиеся сами собой мысли.       — Любишь или нет? — Юнги, которому теперь вдруг стало не терпеться услышать ответ, взял Джина за руку, крепко сжав его пальцы в своей ладони. — Посмотри на меня.       Джин безропотно поднял глаза, и Юнги увидел в них тоску.       — Я не буду отвечать, потому что тогда мой поступок становится еще более…       — Я хочу услышать сейчас. Твой поступок нельзя сделать еще более каким-то, поэтому ты можешь не стесняться.       Джин смотрел на свою руку, которая находилась в руке Юнги, и улыбнулся, мягко, как будто в кромешную ночь, на небе, наконец, появилась пронзившая тьму крошечная звезда.       — Чонгук спрашивал у меня, когда приезжал, люблю ли я тебя. Я промолчал, размышляя о том, что на тот момент было слишком рано говорить такие громкие слова. Теперь прошло не так много времени, а мне кажется, что прошла целая вечность. Целая вечность, уместившаяся в несколько часов, что я провел на ступеньках, успев тебя потерять. — Глаза Джина заблестели, и Юнги не мог понять, волнение ли это, чувства или вдруг подкатившиеся так близко слезы. — Люблю.       Почему-то теперь этого казалось достаточно, и Юнги улыбнулся, в то время как Джин накрыл их сцепленные руки своей ладонью, затем в каком-то неосознанном и задумчивом движении поднеся к своему лицу.       — Я понимаю, что это ничего не изменит. Не думай, что сказав это, я буду надеяться на то, что ты меня простишь, но ты сам сказал, что я должен быть честным. И…       — А как ты думаешь, когда я тебя прощу? — Юнги теперь испытывал волнение, но не по поводу случившегося однажды рокового поцелуя, который именно в данный момент перестал быть главной повесткой дня, а по поводу объяснения.       — Не знаю, надеюсь, что… — Джин до сих пор прижимал к своей щеке руку Юнги, иногда прикладываясь к ней губами, как будто пытался удостовериться, что у него есть шанс вновь привыкнуть к ощущению рядом с собой… своей любви.       — Сегодня после завтрака и до того, как поеду к отцу, который очень хочет меня видеть. Ты во сколько начинаешь сегодня прием? Тебе явно нужно будет заехать домой и переодеться. — Юнги мягко высвободил свою руку, чтобы самостоятельно остановить ее у буквально удивленного и шокированного Джина на щеке.       — Подожди. Как это?.. — Он накрыл руку Юнги своей ладонью, явно теперь не веря ни своим ушам, ни своим глазам, пытаясь удостовериться, что он не бредит.       — Ну, как это… Сядешь за руль и поедешь домой. — Юнги поднялся, не убирая свою руку, и остановился рядом с развернувшимся к нему Джином.       — У меня испытательный срок? — Джин смотрел на него снизу вверх, а Юнги, теперь без зазрения до этого уязвленного самолюбия, смотрел на длинную шею и выпирающие ключицы.       — Какой испытательный срок? Ты сказал, что любишь меня. Я безоговорочно тебе поверил. Что если ты любишь, значит, никогда меня больше не предашь, не оставишь и всякие другие не. Или я слишком наивен? Мне не стоит теперь…       Джин поднялся, чтобы в следующее мгновение заключить Юнги в своих объятиях, настолько сильно прижав его к себе за плечи, что у Юнги не сразу появилась возможность обнять Джина в ответ, лишь спустя мгновение вызволив свои руки и обвив их вокруг голой талии. И Юнги позволил себе улыбнуться, потому что всё в его руках вновь было родным: тепло и запах мягкой, упругой кожи, покрывающей интеллигентный, но все же очевидный мышечный рельеф, который Юнги успел изучить настолько, что с закрытыми глазами мог очертить каждую линию, каждый волнительный изгиб. Он прижался губами к теперь находящейся так близко ключице, носом скользнув по шее.       Он не мог иначе. Он пытался злиться, но видя, насколько на самом деле раскаивался Джин, его сердце каждый раз сжималось, сжималось, пока совершенно не выдавило из себя обиду. В любом случае, если Джин не заслуживает доверия, Юнги об этом узнает, но он был уверен, что Джин больше не повторит своей ошибки. И Джин был уверен в этом, руками на плечах мягко отстранив Юнги, просто чтобы посмотреть ему в глаза.       — Я не разочарую тебя. И оправдаю твое доверие. — Джин улыбался, наконец, вернув себе очаровательный румянец, мягко обрамляя теперь появившийся и на щеках Юнги румянец, как вдруг он стал очень серьезным. — Ты точно готов меня простить? Я готов…       — Господи, я сейчас передумаю, если ты не захлопнешься, доктор Ким! — Юнги закатил глаза, затем сразу потянувшись к пухлым губам, без которых не мог обходиться.       Чтобы ни успело произойти, эти губы были только его. Хотели только его, целовали только его так, что невозможно было вдохнуть, буквально захлебываясь нежностью под ласковым напором невыносимой, особенно в свете случившейся бури, чувственности. Чуть отстранившись, только для того, чтобы перевести дыхание, Юнги сразу наткнулся на устремленные на него полные любви и тепла карие глаза, которые почти сразу закрылись, когда порозовевшие, сладко приоткрытые губы потянулись за новым поцелуем.       Этого было достаточно.

***

      — Юнги, что с тобой такое? — Мин Джухек, сидящий как и было заведено в его рабочем кабинете, за своим рабочим столом, недоумевающее смотрел на Юнги, который сидел напротив него и смотрел на экран своего смартфона, быстро перебирая пальцами и улыбаясь.       — Я влюбился. Второй раз. Кажется, еще сильнее. После того, как разлюбил. — Юнги, наконец, положил свой телефон на стол, теперь обратив все внимание на своего отца. – Но теперь к делу.       — Подожди, у вас все хорошо с Джином? — На лице старшего Мина, который еще не успел узнать из достоверных источников, что все не так уж и хорошо, вопросительно и даже встревожено смотрел на сына.       — Хорошо, пап. Теперь хорошо, а что было до этого… Прошло. Давай работать. Точнее, скажи мне, в каком направлении я должен работать. Вообще, это занятно, я же реально разнорабочий. — Юнги улыбнулся, и в его словах, кажется, не было никаких сожалений по поводу его профессиональной участи.       — Ты не разнорабочий — ты стажер, который готовится, наконец, получить место, с должностью и полноценным окладом. — Мин Джухек начал перебирать бумаги на своем столе, сразу отложив поступившую с утра корреспонденцию. В долгий ящик. До вечера.       — Звучит интригующе. — Юнги улыбнулся, затем вновь на мгновение обратив внимание на экран смартфона, на который пришло уведомление.       — Сегодня у тебя закупки. — Старший Мин, который, наконец, смог отыскать нужную папку, протянул ее Юнги. — Правда, объем этой самой закупки тебе нужно будет вычислить самостоятельно. — Увидев, недоумение на лице Юнги, который закончил заниматься новыми несырьевыми закупками только недавно, Мин Джухек улыбнулся. — Самостоятельно вместе с нашими экономистами.       Он протянул Юнги бумаги, и Юнги со знанием дела приступил к их изучению. И чем больше букв обрабатывал его пока что слишком расслабленный утренним примирением мозг, тем шире становились его глаза.       — Пап, это что?       — Повод, наконец, привести в порядок свои записи, а точнее, в порядок, который смогут разобрать наши технологи. У тебя будет производственное совещание через полтора часа, со старшим технологом, инженерным блоком и… В общем, ты сможешь поговорить со знающими людьми, а не со мной и с дедом, которые умеют только пить.       — Пап… — Юнги, кажется, не мог поверить тому, что видел и в то, что только что произнес его отец.       — Я думал, после разговора с Джином, в этом кабинете, и плодом моего мыслительного процесса стало это решение. На него, разумеется, повлиял не только Джин — я сам давно размышлял об этом, буквально с того момента, как ты впервые заговорил об этом, но слова Джина стали… Как там говорят… крошечным камнем, с которого начинается большой камнепад. Иногда, чтобы решиться, достаточно взгляда, а здесь я услышал очень правильные... — Мин Джухек задумался, как будто вновь воспроизведя в памяти однажды услышанное. — В общем, ты уже можешь приступать к созданию дизайна этикетки, слогана и других прочих вещей, которые лежат в сфере бренд менеджмента. Да, Юнги, мы запускаем в производство твой банановый самогон. Банановый бренди. Как только тебе будет угодно. Это будет твоя собственная линия, в рамках нашего семейного бизнеса. И ключевое здесь "семейного". И я, честно признаться, очень жду тот момент, когда наша семья расширится.       Юнги смотрел на бумаги, затем — на отца, и снова на бумаги. Это ведь была его мечта. Он ведь действительно мечтал о том, что ему удастся весомый вклад в семейное дело, не просто своей работой, а своей идеей. И теперь эта мечта начала осуществляться. Черт подери, отец не будет шутить такими вещами, и значит...       — У тебя теперь будет очень много работы, сынок.