Анализируй это

      Юнги занимался проверкой замков (на калитке, воротах и в машине) и того, насколько тщательно они закрыты, пока Джин неторопливо двинулся в направлении дома, вдруг на полпути остановившись.       — Так тихо… — Он поднял вверх указательный палец явно для того, чтобы запечатлеть этот момент.       — Ты намекаешь на то, что у меня слишком шумное семейство? Понимаю. — Юнги быстро настиг его и собирался, крепко схватившись за талию, направить в дом, но Джин ловко переместил его перед собой, и Юнги вновь оказался в его руках.       В этом положении, которое уже как будто стало привычным, когда Джин сзади обнимал его за плечи, прижимая к себе, была какая-то особая магия. Юнги прекрасно знал, что смотри на них кто-то сзади, из-за спины Джина, Юнги был бы совершенно не заметен, очень удачно скрывшись за широкими плечами. Это было ощущение полной безопасности, какой-то волшебной отгороженности от всего внешнего, спокойной надежности, как будто ничего на свете не могло теперь изменить текущее положение дел, и Юнги отчаянно нравилось это чувство. И ему также отчаянно хотелось, чтобы рядом с ним Джин чувствовал тоже самое.       — У тебя замечательное семейство. Я не люблю шум и суету, но от них невозможно устать. Я бы с удовольствием продолжил этот вечер в их обществе, если бы мне так не хотелось остаться с тобой наедине.       Голос Джина звучал как будто отстранено, как будто он не говорил с Юнги, а просто рассеянно озвучивал попавшиеся наугад мысли, которые лишь по счастливой случайности имели общий смысл. Юнги обхватил его руки, уткнувшись в мягкий джемпер, сразу ощутив знакомый, присущий только Джину запах сладко-древесного парфюма, который теперь приобрел легкий дымный оттенок, придав безупречному Джину немного… Это был его Джин. Его — здесь и сейчас.       — Смотри, висит прям над крышей.       Юнги обратил внимание на растущую, уже почти достигшую пика своей полноты луну, которая спокойно болталась в небе, как будто наблюдая за всем со стороны.       — Когда мне было особенно тоскливо, я всегда садился у окна и смотрел на небо. В черте города не видно звезд, потому луна кажется одинокой. Она на небе совсем одна, просто отражает свет ушедшего за горизонт, но остающегося всемогущим солнца. И всё равно она красивая, наполненная каким-то особенным смыслом и очарованием, не очевидной, в сравнении с горячим солнцем, силой. Она холодная, но при этом каждый человек, который поднимет на нее глаза, сразу ощущает себя… Ты как будто остаешься с ней наедине, и остальное не имеет значения, потому что с ней наедине ты больше не одинок. — Голос Джина звучал очень тихо, почти шепотом, и возможно потому Юнги слушал его как будто заворожено. — Я всегда ассоциировал себя с луной, в самые темные времена, когда особенно отчаянно ругал себя. Одинокая, красивая и как будто бесполезная. Просто камень, отражающий чужой свет. Но ведь в темные, непроглядные ночи, она указывает путь, дает надежду на то, что следом за ней обязательно взойдет солнце, наступит новый день, и все печали и трудности вновь отойдут на второй план, дав время передохнуть. Ночью ведь всегда особенно тянет пожалеть себя, потому что ты остаешься в тишине, один на один с собой. И с такой же одинокой луной.       В голосе была грусть, но в ней не было тяжелой тоски или печали, которая успела вынуть из памяти все самые драматичные воспоминания. Нет. Совсем нет.       — И даже если я и теперь луна, то явно не одинок. Со мной рядом появилась яркая, всегда громко заявляющая о своем присутствии звезда, которая светится, вопреки законам физики, сама по себе, может, из вредности. Сама по себе прекрасная, волшебная и… Рядом. — Юнги не видел — он слышал в голосе Джина улыбку. — Моя внешне холодная, но до замирания в сердце родная звезда.       — Скажи, что ты обо мне, и я клянусь, что это будет самый романтичный момент в моей жизни. — Если бы не находящаяся в кармане смазка и пара презервативов, но кто знает: может это только обостряет установившееся волшебство момента. И Юнги улыбнулся этой мысли, почувствовав, как мягкие, чуть прохладные губы, коснулись его уха, затем скользнув в волосы.       — Я люблю тебя. И если бы ты стоял теперь ко мне лицом, я бы должен был сказать, что в твоих прекрасных глазах отражаются несравнимые с твоей красотой и уникальностью звезды, но не сказал бы, потому что слишком уверен в том, что это были бы не звезды, а отблески садовых фонарей.       Юнги засмеялся. В этом был весь Джин, уже ставший родным Джин, который был романтиком ровно в той степени, в которой она выдерживала критику рационального ума. И Юнги был такой же. Он просто редко мог так складно и поэтично выражать свои мысли, несмотря на то, что отлично владел языком. Что теперь очень хотел продемонстрировать.       — Пошли в дом. Ты остыл. — Он развернулся в чуть отпустивших его руках, и теперь крепко обнимал Джина за талию, ощущая, как его пробирала мелкая дрожь.       Алкоголь действительно первое время согревал кровь, но по мере того, как его концентрация медленно, но верно снижается, снижается и достигнутая с его помощью нелогично комфортная и высокая, в сравнении с окружающей средой, температура тела. И Юнги прекрасно знал, что если они задержатся еще немного, у Джина начнут стучать зубы от влажного, остывшего и становящегося неприятно промозглым воздуха. Но прежде чем он потянет его в дом, Юнги чуть приподнял подбородок, пытаясь поймать поцелуй смотрящего куда-то вдаль Джина. И ему это очень быстро удалось. И он ощутил как едва заметно подрагивали деликатно и до безумия нежно поцеловавшие его губы.       — Всё, пойдем. — Юнги схватил Джина за руку и решительно потянул к дому.       И в доме было тепло ровно в той степени, которая позволяла свободно распрямить плечи, больше не пытающиеся хоть как-то сберечь себя от так и норовящего пробраться под кожу холодного воздуха.       — Давай не будем включать свет? — Юнги огляделся по сторонам, заметив, что деликатного и в контексте опустившейся ночи волшебного подсвечивания садовыми фонарями и, разумеется, лунного света будет вполне достаточно для того, чтобы не убиться, в неподходящем месте споткнувшись об интерьер.       — Давай. — Джин быстро скинул летние туфли, сразу вступив на ковровую дорожку, которая, кажется, появилась здесь недавно и теперь достаточно живописно и очень уютно огибала мягкую зону и подводила к старому пианино. — Мне кажется, или раньше здесь не было этого?       — Не было. Это из дома деда. И покрывала на диване не было… — Юнги, так же быстро избавившийся от обуви, оглядывал лишь слегка, но все же заметно поменявшийся интерьер. — Я бы сказал, что здесь бабушка приложила свою руку. Возможно, они расхламляли свою усадьбу, не решившись полностью избавиться от всего ненужного.       — А мне нравится. — Джин подошел к дивану, проведя рукой по короткому и безумно мягкому ворсу затейливо отделанного кисточками, покрывала. — Домашний уют. Очень домашний. И…       — Очень уют. — Юнги сразу направился к пианино, устроившись на широком табурете. — Иди сюда.       — Ох, у меня дежавю. — Джин улыбнулся, невольно вспомнив их самый первый визит в охотничий домик. — И опять мне не пришлось просить тебя играть.       — И даже чувства те же, правда? — Юнги поставил пальцы на только что аккуратно освобожденные от деревянной крышки клавиши, сразу принявшись наигрывать какую-то незатейливую, но слишком подходящую под гармонию атмосферу мелодию.       — Нет, тогда было очень много сомнений. — Джин осторожно облокотился на деревянную крышку пианино, как и тогда, заворожено наблюдая за искусно порхающими по клавишам пальцами. — Я пытался себя отговорить и успокоить, потому что думал, что ты неминуемо будешь помолвлен, а я останусь с испачканной совестью и разбитым сердцем. Но здесь, тогда… Нет, здесь, пожалуй, я перестал удерживать себя. Точнее, у меня не было возможности.       — А я уже всё знал, когда тогда садился за инструмент. — Юнги поднял на Джина взгляд, и от появившейся на его милом лице широкой улыбки, обнажающей зубки и все скопившиеся внутри Джина чувства, замерло сердце. — Знал, что созревшее на тот момент чувство обречено превратиться в…       — Странно, правда? — Джин вдруг стал задумчивым, и улыбка невольно сошла с лица Юнги, вместе с тем, как остановились пальцы.       — Что именно?       — Как будто совсем недавно мы с тобой познакомились. Ты со своим отчаянно смертоносным остроумием, я со своим задетым самолюбием… Я был уверен, что мы с тобой больше никогда не встретимся более, мне не нужно будет с тобой больше говорить, и я был этому безмерно рад. А потом что-то пошло не так и… Помню, как Чимин убеждал меня не опускать руки и попытаться тебя раскусить, взывая к моему честолюбию. И я решил, что просто обязан сделать так, чтобы ты, неприступный и холодный, смог мне открыться. И чем больше ты раскрывался, тем меньше у меня было возможности сделать вдох, прежде чем окончательно утонуть. И потом здесь… Когда ты поцеловал меня, когда я совершенно забыл о том, что ты был моим почти помолвленным клиентом, которому я по контракту обязался помочь разобраться в почти семейный отношениях…       — Ты тогда сказал, что я должен подумать о том, чего я хочу, и что доставит мне настоящее удовольствие, и мне понадобилась лишь пара минут, чтобы решиться. Чтобы решить, что именно ты с определенного времени был моей единственной целью и желанием. Человек, которому я доверился, ни на мгновение не пожалев об этом. Наверное, после этого во мне и укоренилась уверенность в том, что это всерьез и надолго. — Юнги поднялся.       — Это было как будто вчера, но после этого так… Я чуть не потерял тебя. — Казалось, что проговаривая все это, Джин как будто заново все переживал, и это стало очевидным тогда, когда он поднял на Юнги свои блестящие глаза. — Я ведь мог все испортить, собственными руками все поломать… А теперь я… В твоей семье как дома. Как будто так всегда должно было быть. Это…       — Это очень легко объяснить. — Юнги двумя руками взял Джина за щечки, как будто это была его самая большая драгоценность. Хотя, почему как, разумеется, это было его сокровище. — Я люблю тебя. Вот и всё. Ты же сам говорил, что всё просто. Вот и ответ. Я просто люблю тебя, и потому мы здесь. И именно поэтому ты здесь как дома.       — Любишь? — Джин улыбнулся, смущенно, будто боясь поверить в то, что он итак знал где-то в глубине души.       — Люблю. — На лице Юнги не было улыбки, потому что он не испытывал радость или веселье или смущение, как Джин.       Это были другие эмоции. Как будто он нашел то, что так долго пытался найти. Как будто он, наконец, смог дойти туда, куда так долго стремился попасть, то и дело сбиваясь с пути. Это был… Катарсис? Слово само пришло Юнги на ум, и он не мог вспомнить о том, откуда узнал его и что конкретно оно значило, и именно поэтому на его лице, наконец, появилась улыбка. В такой волнительный момент он думал психологическими категориями. Наверное, потому что его родственная душа успела так хорошо преуспеть в психологии.       — Почему ты улыбаешься? — В голосе Джина было удивление, потому что смена настроения на лице Юнги произошло слишком стремительно и без видимой причины.       — Вспомнил о катарсисе.       — О, катарсис… Пожалуй, это именно то, что я испытал, когда ты простил меня. Волшебное ощущение, не правда ли? Очищение, освобождение от переживаний через выплескивание накопившихся эмоций...       — Ничего общего с волшебством. — И в глазах Юнги появился предвещающий что-то волнительное и наполненное чувствами блеск. — Я знаю, что намного лучше этого "волшебного ощущения".       Момент, когда их губы соприкоснулись, можно было сравнить со взрывом шампанского, когда пробка с громким хлопком освобождается от давления горлышка, выпуская вслед за собой игристое вино. Все чувства хлынули наружу. Это был ни с чем несравнимый поцелуй. Откровенный, как произнесенные до этого признания. Горячее соприкосновение открытыми, влажными губами, все равно не способными выразить теперь все томящиеся внутри счастливые и волнительные переживания. Выразить посредством языков, жадно, голодно, чувственно беспощадно стремящихся поделить теперь инициативу. Инициативу близости. Безусловной. Окончательно объединяющей две души в одну.       Воздуха не хватало, не хватало сил, чтобы справиться с желанием, вынужденно захлебываясь чувствами друг друга. Это было так сладко, так невыносимо сладко…       — Настолько люблю, что готов съесть. — Джин послушно поднял руки, не рискуя слишком отдаляться, когда появилась возможность взглянуть, от теперь лишь больше манивших губ. И его ни в чем не повинный джемпер тут же отлетел в сторону, чтобы не задерживать руки Юнги, которые уже сжимали разгоряченную мягкую кожу, пока Джин с жаром вновь припал к его губам.       Они до сих пор были слишком одеты, но это уже было настолько откровенно, что захватывало дух и поднимало член. Секс это не цель, это средство, чтобы хоть как-то попытаться выразить свои чувства. Когда их настолько много, что они слишком настойчиво рвутся наружу, сметая на своем пути все условности, все сомнения и всевозможные «но». Это был родительский дом — ну и что, теперь в нём будет витать, помимо родственной, и дух эротической любви. Прямо на ковре — ну не зря же он здесь однажды появился?.. Тем более, что диван с покрывалом все равно оказались слишком скользкими, а до кровати теперь было не добраться, и Джин сдавленно хохотнул прямо в губы Юнги, достаточно неожиданно опустившись на пол. Именно в момент, когда этот самый Юнги до этого, не глядя и на ощупь, руководствуясь лишь голодным нетерпением, усадил его на диван. А вот уже затем, устроившись на его коленях, попытался потянуть Джина на себя, опустившись на спину, чтобы он мог устроиться между его ног. Это должно было быть красиво и очень страстно, но…       — Я пытался отдать тебе инициативу, но ты сам оказался снизу. — Юнги удобнее уселся на бедра Джина, который приподнялся на локтях, с голодным предвкушением наблюдая за тем, как Юнги избавлялся от своей безразмерной толстовки максимально стремительно, успев что-то выложить из кармана на стоящий рядом диван.       — Как на тебе много одежды, это преступление! — Джин теперь сам начал вызволять футболку из-за пояса джинсов Юнги, в один момент сдавшись чувственному голоду и рванув ее на верх.       — Так, сейчас будет самое важное. Господи, почему мы должны отвлекаться… — Юнги поднялся, и Джин заворожено стал наблюдать за тем, как он начал избавляться от джинсов.       В этом было что-то особенное: вот так лежать на полу и наблюдать за тем, как буквально над тобой нетерпеливо избавляются от штанов…       — Ты бы тоже не терял времени. — Юнги справился со всеми замками, уже успев наполовину стянуть джинсы вместе с трусами, которые никак не хотели сдаваться, цепляясь за головку возбужденного до предела члена.       Джину теперь хотелось… Нет, не избавиться от своих брюк, как завещал ему Юнги. Он усилием натренированных мышц пресса быстро поднялся, затем ловко оказался на коленях и, вероломно остановив почти завершившееся избавление от штанов, одной рукой взялся за оголенное бедро, другой — за основание члена, с непередаваемым удовольствием и облегчением, как будто это теперь было единственной целью в его жизни, проведя по всей длине языком. Юнги не мог возразить или помешать — он мог только замереть, чуть прихватив до этого всегда идеально зачесанные, а теперь крайне сексуально взлохмаченные волосы. Голый по пояс Джин, с широкими плечами и выпирающими ключицами, на коленях, со своими пухлыми губами на его члене и с зазывно выпирающим из-под тонкой ткани летних брюк собственным членом.       У Юнги было ощущение, что всё это он видел впервые — так много было в нём волнения и желаний, одно из которых осуществлялось прямо в этот момент, когда пухлые губы тугим кольцом опускались к основанию члена, затем вновь поднимаясь к головке, которой досталось нечто невообразимое, в чем участвовали губы и каким-то образом полностью освободившийся от воздуха рот Джина.       Юнги запрокинул голову, ощущая, как горячий язык продолжал самым чувствительным образом терзать его член, который с легким напором в зажатых между пальцами волосах глубже погружался в рот. Никакого принуждения — только нетерпеливое побуждение, которое лишь давало понять Джину, что он на правильном пути. Особенно в тот момент, когда обычно получаемое удовольствие от глубокой оральной ласки стало очевиднее. И Юнги понадобилось усилие воли и пальцев, чтобы оторвать Джина от собственного члена. И Джин все понял без слов, в следующее мгновение окончательно спустив с Юнги джинсы и отпихнув их на безопасное расстояние.       — Как ты горяч, доктор врач… — Он двумя руками притянул к себе поднявшегося Джина, чтобы на его губах запечатлеть благодарность, любовь и полную готовность доставить ответное удовольствие. — Я бы мог умереть в твоих губах.       — Чтобы я тебя ими и воскресил. — Джин улыбнулся, принявшись за собственные брюки, но Юнги, вовремя заметивший это движение, не дал ему закончить самостоятельно, полностью перехватив инициативу, и Джин не стал противиться, теперь взяв Юнги за плечи и припав губами к его шее, не стесняясь, зубами оставив пару очень чувствительных бордово-красных отметин, которые на бледной коже выглядели вызывающе сексуально, затем, как будто извиняясь, приласкав их языком.       — Нам разрешено ставить засосы? — Юнги, с горем пополам, постоянно отвлекаясь на чувствительные ощущения на собственной коже, удалось спустить брюки, и Джин теперь самостоятельно перешагнул через них, неловким движением отбросив их куда-то в сторону.       — Мне — да, а тебе, разумеется, нет. — Услышав такую озвученную Джином наглость, Юнги, недолго думая, взял с дивана свою безразмерную толстовку и, потянув Джина за руку, чтобы тот немного сдвинулся, бросил ее на ковер.       — Не хочу, чтобы завтра ты жалел об этом, жалея свою стертую кожу.       — Ты серьезно хочешь… — Джин с удивлением смотрел на Юнги, который ногой расправлял уже принесенный в жертву будущему удовольствию обреченный предмет гардероба.       — Да, я хочу взять тебя на полу. Господи, это даже звучит так, что я готов кончить. Никогда себе такого не позволял, а теперь не могу не позволить. — Юнги притянул к себе Джина, чтобы быстро поцеловать, но ощутив, как он всем своим разгоряченным и до дрожи в коленях любимым телом прильнул к нему, как будто давая молчаливое согласие на всё, чего бы он не пожелал, решил задержаться на его губах.       Одна рука обхватила изящную талию, другая — сжалась на шее, чтобы в любой момент сделать поцелуй чуть глубже, чуть слаще, чуть откровеннее в стремлении дать прочувствовать то, что теперь обуревало собственное сердце. Это было так нежно и в то же время многообещающе жадно.       — Напомни мне завтра сказать Тэхену спасибо. — Юнги развернул Джина спиной, все еще прижимая к себе и теперь то и дело останавливая жадные губы на упругой, чуть влажной коже плеч, которые он никогда и ни за что не будет ни с кем делить. Это только его плечи, которые он продолжал покрывать поцелуями, вплоть до того момента, как Джин стал опускаться на колени.       Это было… Горячо и волнительно. Заниматься любовью на полу, на расстеленной толстовке, при том, что у тебя в распоряжении была спальня, диван… Но ведь в этом и прелесть — предаться любви и страсти здесь и сейчас, наплевав на всё-всё-всё, потому что значение имело теперь только удовольствие, доставление и получение которого было на данный момент единственным жизненным приоритетом.       — Нет, так я не хочу. — И Юнги побудил Джина перевернуться на спину, сразу устроившись между его ног, при первом же случайном соприкосновении членов вспомнив о только недавно испытываемом голодном нетерпении.       — Чего ты хочешь? — Джин чуть приподнял бедра, чтобы вновь почувствовать член, нежно пальцами скользнув по плечам Юнги к его лицу.       — Тебя. Всего. — Слова прозвучали слишком серьезно для создавшегося момента, явно затронув нечто более глубокое, чем обычное, пусть и всегда сопровождаемое наслаждение физическое обладание.       Губы Юнги остановились на губах Джина, неторопливо, чувственно смакуя их сладкую мягкость, позволяя и языку делиться вкусом, затем скользнув губами по щеке к уху, а от уха к шее, заставив Джина чуть выгнуться и в очередной раз дать понять, что именно здесь находилась его главная эрогенная зона. И Юнги не мог не воспользоваться этой возможностью, вдруг вспомнив, как однажды, в одну из их встреч, доктор расслабленно устроился перед ним, запрокинув голову и оголив свою изящную, но сильную шею. И уже тогда, на задворках сознания, Юнги позволил себе то, что теперь с волнением осуществлял: медленно и с чувством скользить по мягкой влажной коже, иногда втягивая ее между губ для того, чтобы дать возможность языку испытать ее шелковую сладость. С особенным удовольствием останавливаясь на кадыке, ощущая как он подрагивает от взволнованных сглатываний, в стремлении придержать так и норовящий вырваться наружу стон.       Губы скользили по телу, постоянно чувствительно натыкаясь на упругий рельеф, по которому просто жизненно необходимо было пройтись языком, ощутив, как волнительно под деликатными касаниями невольно сокращаются упругие мышцы. И когда Юнги наконец-то добрался до члена, Джин сразу издал полный согласия звук, приподнявшись на локтях, чтобы удовлетворить свое чувство прекрасного. Потому что Юнги был прекрасен. Особенно так самоотверженно доставляющий удовольствие, которое не позволило более Джину смотреть, заставив опуститься на спину, выгнуться, закрыв глаза, и запустить свои пальцы в темные волосы, сразу сделав ласки более чувствительными.       И когда Юнги поднялся, самым волнительным образом нависнув сверху, опираясь на одно предплечье, до этого побудив Джина чуть больше приподнять бедра, он увидел ласковый, теплый, заволоченный удовольствием взгляд.       — И как тебя можно не любить такого… — Юнги улыбнулся в ответ на озвученное утверждение, до этого успев совершить все необходимые приготовления своего члена и теперь получив возможность не отрываться от Джина.       Который прикрыл глаза и очаровательно улыбнулся, никак внешне не обозначив возникшие, влажные от смазки ощущения между своих ягодиц, как будто уже на все решившись и полностью отдавшись воле Юнги.       — Чувствую себя подростком, который… — Голос Джина на мгновение сорвался, и ему пришлось пару раз вдохнуть и выдохнуть, чтобы вновь собраться с мыслями, чуть крепче обхватив Юнги ногами. — Воспользовался тем, что родителей нет дома.       — Все в порядке? — Юнги не мог проигнорировать отразившуюся на любимом лице смену настроения, при этом продолжив мягко, но настойчиво подготавливать тело к принятию его члена.       — Нет. — Джин вновь улыбнулся, больше подтянув к себе ноги, которые теперь обрамляли грудь Юнги, и подняв таз настолько, чтобы стало очевидным, что как раз пришла очередь его члена, вместо уставших от деликатного и заботливого растягивая пальцев. — Ты очень медлительный.       — Ах вот как… — Юнги улыбнулся, быстро поцеловав раскрытые влажные губы, парой заключительных движений пальцами закончив необходимую подготовку, после которой…       — Ох… — Из Джина вырвался сдавленный выдох, и на до этого успевшем стать расслабленным из-за нежных и деликатных движений лице появилось напряжение.       И Юнги уже начал беспокоиться, но затем Джин крепче обхватил его руками, нетерпеливо прижавшись, соблазнительно выгнувшись, и тем самым давая понять, что можно продолжать.       — Нравится такое?.. — Юнги, теперь получив опору на двух руках, подал бедра вперед, ощущая тугое давление на члене, без какого либо сопротивления, медленно, но верно впускающее его глубже в податливое, разгоряченное и как будто успевшее подтаять тело.       Но всё же по началу движения были плавными, потому что Юнги не мог позволить себе причинить Джину дискомфорт и уже тем более боль, а затем, по мере того, как настойчиво Джин стал напрашиваться на поцелуй, подставляя губы и, не находя в определенный момент губы Юнги, наугад буквально впиваясь в находящуюся в его полном распоряжении кожу… Движения стали порывистее, резче, особенно в тот момент, когда руки Джина, до этого блуждающие по взмокшей спине, то и дело почти болезненно сжимая кожу, остановились на ягодицах Юнги.       Который до этого ни разу не видел таким Джина: нетерпеливым, нуждающимся, отчаянно требующим и в любое мгновение стремящегося отдать всё в замен. Юнги в один момент остановился, чтобы руками подхватить сжимающие его ноги под коленями, и они сразу послушно прижались к груди, оказавшись у него на плечах, тем самым еще больше приподняв таз и сделав близость… невыносимее. В самом волнующем, балансирующем на грани, но еще не позволяющем сорваться смысле. Джин что-то невнятно мычал, уткнувшись Юнги в шею, пока Юнги самоотверженно отдавал все силы, вдавливая в пол находящееся под ним торопящееся к разрядке, самое желанное тело.       Движение, еще одно, выбившее из Джина сдавленный вскрик… Казалось, чем ближе подбирался оргазм, тем меньше становилось сил, и Юнги уже думал о том, что ему придется взять передышку, но на его губах очень вовремя оказались губы Джина, который лишь пальцами схватившись за его шею, теперь целовал его так жадно, так пылко, что у Юнги просто не было выбора. Пан или пропал. Ва-банк, и он закрыл глаза, сосредоточившись лишь на дрожащем под ним от напряжения Джине, который теперь изо всех сил сжался на его члене…       Такого в сексуальной жизни Юнги еще не было. Никогда. Это было… Колоссальное напряжение в один момент заменилось оглушающим удовольствием, пронесшимся по телу за мгновение, оставив после себя совершенную опустошенность и буквально головокружительное расслабление. Он всем весом опустился на Джина, тело которого то и дело подергивало мелкой дрожью от еще не успевшего успокоиться бешеного сердцебиения и дыхания. Кажется, он тоже успел испытать что-то подобное.       Сил не осталось ни на что, и Юнги пришел в себя только тогда, когда Джин совершил попытку опустить ноги. Юнги с трудом приподнялся, чтобы Джин смог вытянуться, теперь расслабленно и мягко обхватив ногами его бедра.       — Что это было? — Обессиленный, тихий и теперь звучащий, как музыка, удовлетворенный шепот, который завершился мягким поцелуем в щеку, и Юнги улыбнулся, открыв глаза.       — Я чуть не умер. — Он аккуратно перевернулся, чтобы дать возможность Джину вдохнуть, теперь устроившись рядом с ним.       — У меня… нет ни слов, ни сил. Ты… — Джин повернул к нему голову. — Я думал, что такое только в кино бывает.       — Я классный, правда? — Юнги совершенно откинулся на спину, не заботясь о том, что часть его тела теперь лежала на неприкрытом ковром полу. — Это всЁ ты.       — Нет, это всЁ ты. — Джин приподнялся на локте, и с благодарной нежностью поцеловал повернувшего к нему голову Юнги в губы. — Я бы уснул прямо здесь, но теперь хочется в душ и на матрас. Иначе даже Чимин не сможет вернуть меня к жизни.       Юнги рассмеялся, затем собрал остатки жизненных сил и поднялся, сразу заметив на животе Джина красноречивое доказательство перенесенного на двоих удовольствия. Другое доказательство болталось на его уставшем члене, и он поспешил его освободить, в то время как Джин, опираясь на диван и силу воли, встал на ноги, теперь совершенно не стесняясь своей наготы.       — В душ.       — Два махровых халата, догоревшие свечи и лепестки роз, которые ты пренебрежительно стряхнул на пол — мы явно теперь должны Тэхену за это умопомрачительное свидание. — Джин, совершенно счастливый после совместного омовения, прижимал к себе устроившегося на его плече и уже закрывшего глаза Юнги.       — Предполагалось, что романтический вечер мы завершим в кровати, а не на полу в гостиной. — Он улыбнулся, подавшись за мягко копошащимися в его волосах пальцами.       — Но это того стоило. Я не шучу и это не лесть — это лучший секс в моей жизни.       — Взаимно. — Юнги перехватил до этого устроившуюся в его волосах руку Джина, поднеся к своим губам, которые остановил на тонком запястье. — Я люблю тебя.       — Нет, это я тебя люблю — Джин улыбнулся, мягко поцеловав Юнги в висок, и момент, когда они оба провалились в сон так и остался незамеченным.

***

      Это было лучшее пробуждение. Это было лучшее утро, несмотря на то, что им пришлось прибираться на месте недавно лишь отгремевшего сексуального преступления. Это был лучший совместный завтрак, который они провели на летней веранде внезапно подвернувшегося по дороге домой кафе, с ароматным кофе, простыми, но до безумия вкусными сандвичами, и беспечно влюбленными глазами, которые не могли отвести друг от друга. Казалось, что между ними давно всё было ясно, но окончательно прояснилось только теперь.       — Какие планы? — Юнги остановил машину напротив дома Джина в надежде, что они смогу встретиться через пару часов для совместного обеда. Или чуть позже для совместного ужина.       По лицу Джина в этот момент можно было понять две вещи: что он был счастлив и что явно думал о чем-то, что приносило ему лишь положительные эмоции. И он, спустя пару минут раздумий, отстегнул ремень безопасности и наклонился к Юнги.       — Встретимся завтра.       Увидев удивленное и довольно вопросительное выражение на милом и уже успевшем немного надуться от негодования лице, Джин поспешил улыбнуться, затем мягко взяв Юнги за подбородок и притянув к свои губам.       — Купи, пожалуйста, розовые пионы — это будет прекрасным подарком от нас.       Юнги не сразу понял, для чего ему нужно купить розовые пионы, и кому они собирались преподнести этот подарок, а затем... Его глаза, наконец, удивленно округлились, вновь вызвав на лице Джина беспечную улыбку.       — До завтра, родной. У меня теперь много дел.       Джин выпорхнул из машины, в то время как Юнги… Кажется, сегодня он не уснет.