И серебро в волосах...

На спине сидела птица. Сил не было, чтобы согнать её, да и предположительно ворона не так уж сильно боялась меня и вредить не собиралась, судя по всему. Сознание вернулось примерно несколько минут назад. Возможно, даже часов; внутренние часики явно сбились. Настолько хуёво мне не было никогда, так что даже сравнить не с чем было. Я вся горела: скорее всего, организм начал бороться с попавшей в него заразой. Этого мне для полного счастья не хватало, да, спасибо. А если серьезно, я не могла поверить в имение собственной жизни. Я плохо чувствовала кончики пальцев, мне неподвластны были банальные движения, только веки, словно потяжелевшие до уровня сумоистов, еле-еле оставались открытыми; но я, чёрт возьми, была жива. Я не знаю, что случилось с той новоприбывшей тварью. Ничего не знаю и могу строить только одни предположения. Ублюдок подумал, что я мертва, и не стал есть? То, что он жрёт подобных мне, я рассматривала, как вполне осуществимый вариант. Или решил, что с такой тушкой только муравьёв и мух можно кормить? Возможно, он разумен, раз пришёл к таким умозаключениям. Но вероятнее всего, он просто тупая скотина, что ничего не думала и основывалась на банальных инстинктах. Будь я им — даже не обратила бы внимания на еле дышащую оборванку, чуть не сожранную деревом. От подобного описания я бы взорвалась, будь ещё здоровой и полной сил девушкой. Но сейчас мне было насрать. Просто насрать. Внезапно что-то постучало мне по затылку. Резко дёрнулась, силясь согнать наглую пернатую. Та даже для приличия не вспорхнула и не слезла с моей больной спины. Промычала нечленораздельный матюк, одеревенелыми конечностями пытаясь встать. Птичка внезапно взлетела и приземлилась у моей головы, словно выжидая, пока я поднимусь. — Ты чё? Белая, аккуратная голубиная головка непонимающе наклонилась в сторону. С усталым удивлением вперилась в, казалось бы, умные глаза-бусинки нежного голубя. Всё тело было облеплено пылью и землёй, в особенности бедное лицо, на которое было страшнее смотреть, чем на удалую пятую точку. Руки, опирающиеся локтями и предплечьями о землю, дрожали похлеще, чем у матёрого наркомана. Спина отзывалась просто невероятной болью, и я ожидаемо свалилась лицом в пахнущую чем-то неприятным почву. Горячее дыхание, жар от тела, что ощущался даже мной, напряжение в глазах — всё валило на пол, не давая подняться из этого ужасного положения. Одна только надежда теплилась в груди. Надежда, что хоть какой-нибудь человек найдёт меня и поможет с ранами, накормит до отвала и даст хоть немного отдохнуть. Или я найду его. Но для того нужно было встать. Так-то я понимала, что вставать а тем более передвигаться в моём положении не просто чревато, а даже смертельно. Откуда мне знать, насколько ужасны раны? Как я могу идти, если не в курсе, какая дрянь прицепилась к моему организму? Если банально больно? А хуже того, понимание, что если я этого не сделаю, то умру, находилось наравне со сказанными отговорками не двигаться. Единственное, что я могла сделать без проблем — расплакаться. И то, голова заболит. — С-сука, — в глазах всё было размыто, словно во всём этом ненавистном мне месте расстелился густой туман. Было чертовски холодно и безумно хотелось жрать. Конечно, это должно было отброситься вследствие грёбаных ран, но желудок считал по-другому. — М-мамочка, — слёзы, как по приглашению, появились на глазах, когда спина запулисировала сильнее ударов барабанщика, работающего в какой-нибудь рок группе, — п-папочк-ка, — голос, потерянный во время пожирания, был тих и больше походил на скулёж раненой собаки, чем на нормальный человеческий тенор. Губы сжались в тонкую полоску, а подбородок скорячило в какой-то кривой клубок; сопли потекли из носа, и обзор резко уменьшился из-за побежавших слёз. Было больно и до щемячего сердце полувоя жалко себя; родителей, оставшихся без здоровой дочери, немногочисленных друзей, которых пусть и было мало, но зато качеством их бог не обделил; но больше всего себя, себя любимую, себя полуживую, еле находящуюся в сознании, себя с разбитой головой и пожранной спиной, с недвигающимися ногами и дрожащими руками; себя, у которой не было даже возможности напиться перед смер... Плачь резко прекратился. Глаза в настоящем ужасе раскрылись, дыхание стало тихо, как будто не желая выдать своего обладателя; сознание ампутировалось от тела, а сердце замедлило ритм. Только для того, чтобы зажечься огнём решимости. — Ебись оно всё...— не щадя спины, поднимаюсь на руки, — ...медным колом, — с одышкой сажусь на задницу, запрокинув голову к небу. Видно ничего не было: кажется, что это просто сознание играет, плавно уходя и приходя. Сердце явно пыталось справиться с сильнейшей нагрузкой, что даже голова нещадяще закружилась, а пот градом покатил. Состояние стало настолько херовое, что на секунду показалось, что я умерла от болевого шока. — Чёрт...— истерически усмехнулась, затуманенным взглядом посмотрев на небо, — помолиться, что ли... Будь силы, я бы заистерила, а потом засмеялась, как умалишённая. Но их не было, просто, блять, не было. Только безграничная усталость, перемешанная с такой же не имеющей конца горечью, бились наравне с желанием скорейшего конца этого пиздеца. Если посмотреть на меня со стороны, то сердце жалостью обливаться будет, а на смену ему придёт пугающее понимание, что это дерьмо происходит даже не в знакомом городе. Настолько далеко, что даже не знаешь где. И от подобных мыслей только в груди что-то сжималось, с болезненной истомой оканчиваясь мурашками на руках. И как истинная мазохиста я продолжала истязать себя, прибавив к саморазрушающим мыслям воспоминания о моих драгоценных родителях; в конечном итоге я разревелась. Но на самом деле, мне просто хотелось думать об этом. Поделать с собой ничего не могла. Да и какой человек не начнёт жалеть себя в такой ситуации? Несуществующий, наверное. Горло не могло выдать полноценного крика, только хриплый скулёж разносился по округе, приглашая на огонёк всех, кто ещё не успел навредить мне. Слабые попытки перенять внимание на мысли, что бы сказали люди, увидев такую ужасную картину, совершенно пролетали мимо, не оставаясь в голове и на долю секунды. Но мне просто хотелось таким образом поднять себя, повысить свой боевой дух, навоображав, что на меня смотрят с презрением, и с мыслями о том, какая же я сильная, вопреки нафантазированным врагам подняться и идти дальше, уже самой глядя на обидчиков глазами победителя, естественно, в ужасной одежде, но смотрящейся на мне так, словно она не порванный мешок из-под картошки, а лучшее платье из моего гардероба. Так было во всех аниме, что я смотрела. Но реальность оказалась совершенно не такой, какой я пыталась её довыдумать, придумать ей того, что обязательно бы помогало мне, ибо в этой ситуации я главная героиня. Конечно, я слишком преувеличивала значение собственных грёз насчёт того, как я выгляжу, во что я вляпалась, как пытаюсь из этого дерьма выбраться. Возможно, тогда в моей голове и пробегали мысли просто выплеснуть эмоции, не думая о том, что априори не должно волновать мою меланхоличную сторону личности, но всё, что я пыталась прикрыть этими праздными речами — это слабость веры в себя, в собственные силы, в то, что я смогу выкарабкаться из этого настоящего дерьмеца на самом деле преобладала над уверенностью, присущей мне только в каких-то других, более мелких проблемах, от которых не зависит ровным счетом ничего и которые и должны решаться так: непоколебимо и чётко. Наверное, именно она под личиной самолюбия заставила меня подняться на ноги. Я ведь так хотела выглядеть сильной. А потом до меня дошло. Какая к хуям разница, какими способами я буду пытаться выжить? Абсолютно похуй, как. Главное же подняться и идти. Просто идти без лишних, блять, самоубивающих мыслишек. Горько усмехаюсь. Слишком много думаю для человека, что находится в полудохлом состоянии. Ветка сдохнувшей твари очень кстати валялась вблизи моего тела, и вот я, опираясь на неё, делаю небольшие шажки. Больно не было, разве что, ладони, на которую до сих пор был наклеен пластырь. Дышать приходилось относительно глубоко, дабы не упасть к чертям собачьим туда, откуда я с такими потугами встала. По лбу прошлись словно раскрытым веером, и я исподлобья посмотрела на летающую птицу, повернувшейся ко мне спиной и наравне с моим лицом полетевшей вперёд. Что было в моей голове в тот момент, о чём я думала, как дошла до такого умозаключения — но я пошла туда, куда летела белая пернатая, что на фоне темени раннего утра светилась ярче солнца на пике полуденного дня... По ощущениям, ковыляла я не меньше часов семи. Но как только птичка остановилась, а достаточно ровная поверхность земли сменилась резким подъёмом, я свалилась с ног, в который раз долбанувшись лбом о землю. Когда падаешь, то невольно представляешь, что своим падением ты что-то сломаешь, но по итогу ломали только тебя и твою уверенность в собственном весе. Я вновь потерялась в пространстве, голова снова закружилась если не в вальсе, то на карусели; сознание опять покидало меня, и успела подумать — это то, что я, нахрен, барашка зарежу и приподнесу его голову богам удачи и милосердия, если в следующий раз проснусь. Просто проснусь. Но на удивление, как только глаза закрылись, я продолжала чувствовать всю обширность боли во всей тушке, могла ощутить шершавость мелких камушков и нежность выступавших из земли камней; можно было на пальцах посчитать, сколько раз моя кожа покрывалась мурашками от постепенно теплеющего ветра, по началу обдувавшего исключительно всё под одеждой. Я даже могла думать, конечно, в силу своих возможностей. Это словно был какой-то осознанный обморок, как бы смешно не прозвучала эта формулировка, но именно благодаря этому я понимала, что всё ещё жива, пусть и нахожусь в аховом состоянии. А в какой-то момент мне стало тепло. Долбаных камней больше не было под руками — только за это я была готова расцеловать того, кто перевернул меня на спину. На спину? Он конченный или да? Хочу немедленно открыть глаза и сказать кое-что нелицеприятное, но получается только промычать аки корова на незнакомца. Ничего не слышу — только уши внезапно попали на какую-то волну, на которой пищало неимоверно. Хмурюсь, не понимая, почему это так похоже на писк...а на чей писк оно похоже? Неужели, тишины? Невольно напрягаюсь. Успеваю подумать, что так тихо только в склепе. — Спи уже, дура. Неожиданное облегчение вышло вместе с выдохом и особо болезненным стуком промеж рёбер. А потом ничего. В отдалении лишь слышались стуки в висках — я запомнила их только из-за того, что они отдавались колебаниями во всей голове, как от брошенного в воду камня. На душе было спокойно, даже не чувствовался дискомфорт в спине. Было хорошо настолько, что мозг не счёл нужным сохранять в воспоминаниях всё, что мне виделось во сне. Поэтому я ничего не видела. Сплошной чёрный фон, густой как мазут. Пробуждения не предполагалось в ближайшие несколько дней. А возможно, недель. Возможно, я вообще умерла. Умерла и возродилась, раскрывшись перед миром, разрываясь, как по шву, шедшему от горла до низа живота, показывая, что внутри нет ничего, абсолютно ничего, что было от меня. Это было что-то неясное. С самого начала все чувства были притуплены, сознание мутилось, холод окутывал кончики пальцев; не было никаких желаний и мыслей — только что-то на уровне рефлексов. Иногда пальцы резко вздрагивали, веки дрожали, глаза бегали под ними, какая-нибудь мышца могла затряслись в преддверии судороги; но всё это было далеко, словно происходило не с моим телом. И всё медленно зашивалось аккуратными стежками, начинаясь с самого низа и оканчиваясь адамовым яблоком. Оболочка наполнялась чем-то иным, согревающим у диафрагмы, но таким маленьким и слабеньким, будто в меня запихнули крохотную искорку горящего пламени. Это вызывало приятные чувства расслабленности и правильности происходящего. Несколько секунд глаза были открыты. Взгляд расфокусирован, лицо расслабленно, тело будто парализовано. Было стойкое ощущение, что что-то не так. — Ты проснулась. Это реплика заставила взгляд проясниться, а лёгкие впустить живящий глоток воздуха. Рот приоткрылся в попытке сказать красноречивый матюк, описывающий все мои чувства разом, но я резко зашлась в оглушительном кашле. Обладателя голоса я не могла разглядеть: место, в котором я лежала на прекрасно тёплой кровати, было окутано ореолом непроглядной тьмы. Где я? — хотела задать волнующий вопрос, но из горла только вырывалось дерущее нежные стенки перхание. Попытки подняться не увенчивались успехом, а стойкое ощущение чьего-то присутствия чертовски напрягало; но больше всего по моим нервам ударили частые вздохи со стороны, словно этот инкогнито собирался либо разреветься, либо сдерживал рвущийся наружу восторг. Глаза широко раскрываются, потихоньку привыкая к темноте, брови ожидаемо сводятся у переносицы, образуя складку, а уши пассивным навыком прислушиваются к каждому шороху; заглушаю на корню зарождающуюся подружку-истерику путём глубокого дыхания, а непонятную ткань, похожую на одеяло, сжимаю в кулаках, сдерживая все свои желанные для моего психологического здоровья психи. Отгоняю мысли, что так, как этот аноним, могут дышать больные люди. Преимущественно, маньяки. Голова после пробуждения туго соображает, но отчётливо понимаю, что этот человек осознал, что я проснулась. Словно кто-то руками сжал мне горло, и в нём начали давиться спазмы; непроглядная темень прессует на сознание, абсолютная тишина душит. Судорожно вдыхаю. Язык работает быстрее головы. А на выдохе произношу: — Как называется будка охранника на кладбище? — остановилась, затаив дыхание, вопросительно глядя в предполагаемое месторасположение такого же неуравновешенного придурка как и я. Выждала несколько секунд, — живой уголок. И тишина. Руки покрылась мурашками. Со стороны даже шороха слышно не было; это и заставило меня напрячь плечи и ладони, ожидая от этого выверта судьбинушки ещё какую-нибудь дрянь, отличительной особенностью которой будет являться причинение вреда одной неудачливой девчушке. То есть мне, блять. Тяжёлая тишина не хотела прерываться чужим смехом. Сглотнула, сильнее сжав кулаки. Эффект достигнут, господа. Закрепляем. — А почему людоеды не едят бабушек? — в какой-то книге или вообще телепередаче я видела, что нужно вести себя с твоим предполагаемым убийцей или похитителем так, как он того не ожидает от напуганной жертвы. Ощущаю скатывающуюся с виска холодную капельку пота, — они вяжут во рту. Не слышно никаких передвижений, и я ясно понимаю, что моим словам внемлят и слушают их с вниманием учтивого зрителя представления в каком-нибудь Большом театре. Это нихера не расслабляет, и булки крепче сжимаются от настойчивого чувства хитрожопого заблуждения, в которое меня пытались ввести. Но мы неробкого десятка. Побитого и находящегося на грани чего-то весёленького, но не робкого. — А ты знаешь, как называют парней, любящих холодных девушек? — чертыхаюсь в уме от самой неуместной в данной ситуации шутки. На секунду умудряюсь помолиться всем известным мне богам удачи. Но как понятно из всего того, что произошло со мной — меня наглым образом игнорировали. Глотаю вязкую слюну, набираясь решимости досказать, — некрофилы. Тогда мне кажется, что невидимый и молчаливый собеседник закатывает глаза и сдерживает желание цокнуть. С особо внушительным даже не стуком, а ударом сердца о грудную клетку понимаю, что выбрала абсолютно ВСЕ неудачные каламбуры. Руки нервно дрожат от мимолётных мыслей, что моё тело эстетично впишется в какую-нибудь ёмкость, а голова судорожно пытается найти выход из сложившейся ситуации. Но язык, вторя всему общему состоянию, заплетается и говорит всякую чушь. — Что общего у суицидника и игрока в покер? — нахожусь в предобморочном состоянии, заикнувшись на четвёртом слове. В голове каша, а всем известный инстинкт самосохранения бьётся в агонии. Не могу ни о чем думать, кроме того, что подходит под описание термина самоубийства по неосторожности, — оба рано или поздно вскрываются. И обречённо прикрываю глаза, сведя брови драматичнее, чем популярная актриса, имени которой я не помню, в ожидании удара по уже матёрой в таких делах голове. Прошло времени с минуту. Но ожидаемого особо жестокого убийства всё не происходило. Мельком приоткрыла глаз, но по понятным причинам не увидела ничего, кроме темноты. Только раздался звонкий хлопок по лбу. А потом смех на грани истерики. Я не знала, посмеяться ли мне тоже или покрепче захлопнуть свою варежку; но нервное похихикивание самовольно вырвалось изо рта. Потеть я стала ещё больше, но теперь мне было душно и немного не хватало воздуха. Ещё бы чуть-чуть и бай-бай последняя нервная клетка, изворачивающаяся на этом адовом дерьме, как чемпион мира по фигурному катанию. — У тебя такой вид и речи, будто через минуту ты собираешься умереть, — внезапно звонкий голос насмешливо и с некоторым оттенком искреннего веселья озвучил такую фразу, от которой у меня по хребту мурашки побежали. Эт-то н-намёк? Но хорошо поставленный женский голос внезапно осёкся на этом моменте, видимо, собираясь что-то досказать, и я с томящимся ожиданием уставилась в кажущийся очерченным моим сознанием силуэт. — Ты боишься? — казалось, вопрос был наполнен неподдельным изумлением. Хотелось бы мне огрызнуться, но желание жить било по мне выстрелами пулемёта. Нет, блять, как же я могу. Меня всего лишь по пути чуть не убили мерзкие паразиты, живущие в воде, еле как не сожрало дерево, зубы которого острее бритвенных ножей, а ещё, как же могла забыть, до недавнего времени я была в неизвестном мне лесу. Как же я, в самом деле, могу бояться человека, по каким-то причинам принесшего меня в тёмную комнату и смеющегося с моего полупанического состояния. — Не бойся меня, — девушка, это я могла понять точно, понизила интонацию голоса, звуча успокаивающе. По крайней мере, пытаясь. Какая же я глупышка. Вот сразу успокоилась и прониклась доверием. Скептически смотрю на неё, не понимая, сарказм это или она в действительности не хочет быть моим потенциальным канибалом. Держите меня семеро, я таю, если это в самом деле так. Выдерживаю театральную паузу, не понимая, как я должна отвечать. Ей, видимо, стало неловко. — Эээ...хорошо? Да у нас тут тонкий психолог и профессионал по успокоению людей. Браво. Просто браво. Порывисто киваю головой, всё ещё не ведая, это такой тонкий юмор свихнувшегося маньячелы или неловкие попытки усмирения моей персоны. И потом до меня доходит, что никто не видит моего красноречивого жеста согласия. — Д-д-да. Пизда. Кажется, девушка сдерживала порыв издевательски рассмеяться над моей беспомощностью, но галантно держала себя в руках. Сердечко забу́хало сильнее, и в голову полезли мыслишки наподобие "Что мне делать? Побежать? Ударить её? Накинуть на неё одеяло и попытаться сбежать? А состояние-то мне позволит? Сколько я вообще здесь нахожусь? Что со мной? Возможно ли то, что теперь я точно свернула шею и мертвая перевариваюсь в том монстро-дереве?" Захотелось взвыть от переполнявшего бессилия и ударить кулаком обо что-нибудь твёрдое. Рука заныла от фантомных ощущений боли — Ты похожа на полудохлую фейку без крыльев, — внезапно прервала мой мыслительный процесс эта интересная во всех отношениях дама, звуча саркастичными нотками, кажется, на весь мир, — так и хочется добить, чтобы не мучалась. Вот это я называю биполярным расстройством. Застыла, не зная, как реагировать. Мадама тихо посмеялась, будто видя в темноте моё бесценное выражение лица, смешавшее в себе оттенки омерзения, все цвета панического страха и тяжёлую мыслительную деятельность, да так и вскоре умолкла. Я буквально разрывалась на части от жгучего желания сказать чего пообиднее и убедительного, бившегося в конвульсиях наравне с жилкой у виска, спасения собственной задницы путём разумного молчания. — Н-не надо, — кое-как выдавила из себя, стараясь пододвинуться к предполагаемому изголовью этого замечательного места лежания, — ...добивать. Я жить хочу. Удивительно, но последнюю фразу я произнесла без запинки, чем, это не точно, конечно, немного озадачила г-жу Бесстыдову. Почему Бесстыдову? Потому что ни стыда ни совести. Раз помогла выжить, то будь добра хотя бы не издеваться над напуганной девчушкой. То есть надо мной, блять. — Да не переживай, — легкомысленно изрекла мисс Бессовестная, видимо, хотя бы догадываясь, что нужно попридержать свои, вне сомнений, остроумные издёвки, — я же шучу. Ух, спасибо, блять. Огромное, нахуй, спасибо. Благодарю, мсье. Благодарствую, мила государыня, за оказанный жест благодетели. Примите мою благодарность в виде этого поклона, госпожа солнцеликая спасительница моей никчёмной жизни, блять. — Ты жива там? Иди ты на хер, дорогая. — В-вашими усилиями, — под конец немного запнулась, чуть не выдав позорного "госпожа". На этот раз она решительно искренне засмеялась, внезапно увалившись у моих ног и сотрясая кровать в приступе ярчайшей радости; иногда мне слышались завывания экзотической птицы, а мои ступни подвергались её жестоким ударам в попытке выместить эмоции на бедную кроватку. Страх резко и стремительно сменился безусловным негодованием: брови сошлись у переносицы, а взгляд точно выражал нескрываемое раздражение. Не выдержав подкреплённого её пищанием смеха, смело бью пяткой по кровате. — Да сколько можно?! — притягиваю ноги, прижимаясь коленками к груди, — я тут, между прочим, терзаюсь мыслями, убьют меня или нет, а она издевается надо мной да вдобавок смеётся! — тяжело дышу, сморщив нос и приподняв верхнюю губу, — определись уже! Не то моё здоровье помашет мне ручкой и переедет на Фарерские острова подальше от скоплений людей. Девушка неожиданно сразу замолчала. А потом щёлкнула пальцами. И повсюду повспыхивали языки пламени, освещая всё пространство. Первое, что бросилось в глаза — это изящный силуэт светловолосой молодой девушки, одетой в платье какого-то средневекового пошива, выглядевшее, как украденный из музея экспонат. Её лицо буквально сияло довольством и торжеством, стоило ей разглядеть на моём неподдельный шок; её губы растянулись в самодовольной ухмылке, черты лица были словно высеченные из камня, настолько были остры, брови были тёмные и они так выделялись, что приковали всё моё внимание, но а глаза будто отражали свет мощной лампы за моей спиной. Только за ней не было ничего, кроме небольшого изголовья, покрытого чем-то вроде шкуры. Аристократка, прям. Она аккуратно села, перевернувшись как змея; движения были плавными и элегантными, завязанные на затылке волосы полосами шёлка легли на её плечи; тогда я остро почувствовала укор зависти и некоего опасения. Но стоило проморгаться, как я вспомнила про то, что нахожусь в чем-то вроде комнаты. Резко повернула голову в сторону, мельком услышав насмешливый хмык, и обомлела. Сердце забилось птицей, когда ладошки вновь запотели; вокруг странного ложа, обложенного шкурами, к которому я приросла задницей, меня окружили гладкие каменные стены, из выступов которых, словно находя источник в камне, извивались алые огненные языки; и стены уходили в потолок, образуя полукруг, словно внутри идеальной окружности; на мгновение подумала, что не ощущаю холода, хотя должна; я глубоко вдохнула, но воздух был мягок и словно только профильтрован, настолько он был чист. Ошеломленно приоткрываю рот, не в силах справиться с вырывающимся наружу удивлением. Трогаю шкуры, чья шерсть была шелковистой, близ находящуюся стену, поверхность которой была в мелкой потертой каменной крошке; и неловко касаюсь кончиками пальцев своего правого бока. Внимание к собственному телу вернулось так же неожиданно, как появился свет в этом месте; всё туловище было обмотанно бинтами, если это, конечно, они, на голове будто бы была надета шапка, а из одежды на мне была длинная сорочка, крой которой был мне не знаком, как и сама сорочка. И настал, наконец, тот момент, когда же я полностью осознала всю обширность дерьма, свалившегося мне на плечи. Дыхание уже само по себе участилось; жутко захотелось разреветься. Неверяще прикладываю ладонь ко рту, проглатывая сквозь болезненный ком в горле немногочисленную слюну. Сдерживаться нет никаких сил да и девушка, взгляд на которую упал совершенно случайно, не проявляла ничего против моих ярких эмоций. Наверное, это и стало спусковым крючком наконец свершившегося плача. И по всему помещению стали слышны звуки шмыганья и почти не слышного полувоя. — Я Далия, — поднимаю влажные глаза на учтиво отвернувшуюся девушку, — и сейчас ты у меня дома. Слов не было никаких, и чувство молчаливой благодарности выказали одни глаза; только из вежливости хочу сказать своё имя, дабы произвести ритуал нормального знакомства; но связки, рот, что там ещё участвует в членораздельной речи — всё выдавало один лишь ной и выплюнутые на надрыве резкие звуки. Пробегает невольная мысль, что дом у неё больно интересный и что точно ли это комната, а не веселенькая тюремка в подвале её жилплощади. Но стремительно застываю. — Я... Далия оборачивается обратно ко мне, внимательно вглядываясь в моё лицо; пристыженно опускаю взор, нечитаемо вперившись глазами в опущенную левую руку, пластыря на которой больше не было. Старательно пытаюсь вспомнить первую букву своего имени, но на выходе только получается смесь "а" и "э". Всё лицо запылало, а уши в особенности. Недоуменно смотрю на спокойное выражение лица новой знакомой. И одними губами: — Не помню.