Монополия

Они спрятались так, что и не найти: один в подвале, а другой сидит в шкафу наверху. С детьми редко бывает интересно, а уж с такими, у которых ни ума, ни фантазии, — тем более. Блиц это знает, но все равно пытается подойти к работе творчески, с огоньком, поэтому крадется по коридору, делая вид, что понятия не имеет, где кто, и вещает сладким голосом: — Ой, а куда это все подевались? Ну-ка выходите, озорники, а то дядюшка Блиц сам всех найдет. Я пришел по просьбе вашего дедули. Он сказал, что ему так скучно без внучат в Аду. Старик при хороших деньгах заказал свое святое семейство — дочь и двух ее детей. Хитрая баба захотела получить наследство до того момента, как отец перепишет завещание на молодую жену, поэтому решила сжить того со света. Не без помощи своих детей-подростков, конечно. С ней Блиц расправляется в первую очередь прямо на кухне, детей оставляет напоследок, в который раз обещая себе по возвращении сделать убийства несовершеннолетних платными. Еще мысленно благодарит Владыку за то, что Луна не такая тварь, как эти трое. Точнее, тварь, но не тихушница, и максимум, что от нее можно получить, — это пьяная истерика с проклятиями. В кармане завибрировал телефон, номер незнакомый, поэтому Блиц просто сбрасывает, но звонки продолжаются один за другим, и он наконец отвечает. — Я сейчас занят! Кто это? — рявкнул в трубку, одновременно услышал топот ног по лестнице. — Блиц, это Октавия. Я… я не могу долго говорить… меня отпустили на минуту в туалет. Ты заберешь… заберешь меня отсюда? Сейчас адрес скину. Пожалуйста, забери? Он и сказать ничего не успевает, потому что она сбрасывает вызов, но тут же от нее приходит сообщение: кл кр анг вип Местечко знакомое — клуб «Крыло ангела», странно, что Октавия именно его выбрала для вечерних посиделок, ведь для таких, как она, есть заведения подороже. Он убирает телефон и бормочет себе под нос, что мало ему было Столаса, так теперь и его дочурка будет доставать звонками. Старательно выбрасывает из головы и ее, и Столаса, и вообще все лишнее, он ведь на работе в конце концов. Не получается. Она, как обычно, остается на месте, лишний раз проезжаясь по душе асфальтным катком. Что ты делаешь в этом притоне, дура? Папаша тебе для поездки в парк развлечений телохранителя нанял, а тут ты сама по городу разгуливаешь, да еще и по таким местам. Блицу неспокойно, в голове ворочается нехорошая мысль о том, что просто так Октавия бы звонить не стала, она ж у него гордая сучка и себе на уме, а тут позвонила, да еще и попросила забрать. Еще сказала, что отпустили на минуту. Похоже, совсем край. Причем, чем быстрее он будет в этом чертовом клубе, тем лучше для всех. — Ну все, малышня, некогда сегодня с вами играть! — крикнул он и двинулся в подвал за первым. Он ничего никому не объясняет, перед уходом хватает со стола ключи от старенького минивэна под протестующие возгласы Луны, которая в этот день хотела рабочую машину взять для поездки с друзьями за город. — Перебьешься, Луни, мне нужнее. Спроси у Мокси деньги на такси, если очень надо. Гонит, выжимая из видавшего виды автомобиля последние силы, до клуба добирается минут за десять, потом под грохот музыки шагает через толпу танцующих людей до лестницы на второй этаж, заглядывает по очереди в комнаты. Все еще надеется, что успеет до того момента, как принцессу разложат в грязном туалете или на столе в одной из VIP-зон, но воображение уже рисует самые неприятные картины, и он даже начинает задумываться, куда потом везти несчастную девчонку, и что с ней тогда делать. Цедит сквозь зубы проклятия, кое-как пытается успокоить себя, но это сложно, Блицу кажется, что за ним по полу тащится огромный камень, привязанный веревкой к сердцу. Тяжело и неуютно. Все исчезает, когда он наконец видит ее абсолютно круглые красные глаза, полные отчаянной радости пополам со страхом, и губы, которые едва заметно прошептали его, Блица, имя. Она среди чужих людей, которые явно добра ей не желают, на чужих коленях сидит, прижатая к чужому телу, глотает влажный дымный воздух мелкими вдохами и стискивает свои тонкие пальчики. — Октавия, обыскался тебя. Иди сюда. Со стороны слышен издевательский смех и голос того, кто ее держит: — Чувак, ты ошибся дверью, пиздуй отсюда по-хорошему, — он настолько смел, что демонстративно срывает золотую диадему с головы девушки и небрежно швыряет на столик, запускает пальцы в ее волосы, а другую руку укладывает на бедро. Блицу крышу сносит мгновенно, в голове яркой вспышкой пролетает воспоминание о вечере за «Монополией». Тогда принцесса обставляла его раз за разом, смеялась над тем, что он не может вести бизнес, и жевала разноцветный мармелад, пока наконец не сползла на подушки от усталости и не задремала. Он смотрел на ее расслабленное бледное личико вроде бы всего несколько минут, но, как оказалось, довольно долго, думал, можно ли дотронуться до Ее Надменного Высочества, просто погладить ладошку или поправить прядь на лбу, но так и не решился, в итоге затолкал коробку с игрой под кровать и ушел. А сейчас кто-то позволяет себе гораздо больше, чем просто взгляд, гораздо больше, чем прикосновение. Октавия жалобно косится на Блица, когда тот достает пистолет и целится в лоб ее сурового кавалера. — А вот это ты зря сделал, сучара. Угадай, что останется от твоих рук после ангельской стали? Октавия, я вроде сказал тебе подойти. — Ты врешь, — усмехается, но девушку все же выпускает, и она на почти негнущихся ногах плетется к Блицу. — Хочешь проверить? У меня этого добра предостаточно. Хватит, чтобы и тебя, и твоих утырков-друзей начинить по самые гланды. Куколка, иди к машине. Он сует ей в руки ключи, чтобы у нее появилась какая-то связь с реальностью, и толкает в сторону двери. — Если кто-то из вас, дебилов, встанет с места в ближайшие пять минут, получит пулю в лоб, я не шучу. Блиц берет со стола диадему, прячет во внутренний карман и выходит из комнаты, надеясь, что Октавия хотя бы до машины добралась без приключений. Она жмется на переднем сидении, маленькая и хмурая, кусает посеревшие губы, смотрит теперь куда угодно, только не на Блица, который усаживается на водительское, швыряет пистолет на заднее сиденье и шумно выдыхает. Он понятия не имеет, как в таких ситуациях следует говорить с глупыми девицами, руки так и чешутся навешать ей подзатыльников покрепче просто так, вместо тысячи слов, но он видит ее трясущиеся коленки и тихо спрашивает, отчего-то вдруг смущаясь: — Тебе это… не навредили никак? Октавия мотает головой и сутулит плечи, тянет вниз подол короткого платья, а потом ковыряет пальцами и без того драную обивку сиденья. — Просто если что, ты скажи… я ж не знаю, как там у вас все… — Мне нормально, Блиц, — отзывается она, как ей кажется, слишком резко, потому что он кивает, мол, нормально и нормально, и со второго раза заводит машину. — Сильно испугалась, Виа? — Нет. — А чего дрожишь? Замерзла, что ли? — Нет. — Черт с тобой, глупая, — произносит он, а потом еще добавляет: — ну полапали, обслюнявили тебя немного, ну и что с того? Рано или поздно это должно было произойти, ты ж понимаешь. Ну ты же понимаешь, Виа? Что я несу? Что я, блять, несу? Некоторое время едут в абсолютной тишине, в которой Октавия разглядывает желтые пятна на дороге от уличных фонарей и ждет каких-то еще слов, а Блиц незаметно следит за ней. Тяжкое для обоих молчание все же она нарушает своим любопытством: — У тебя правда есть пули из ангельской стали? — награждает взглядом красных глазок, от которого Блицу становится тепло, но врезать ей как следует по-прежнему хочется. — Сдурела? Даже обычных нет, наверху все потратил, ты ж меня с работы выдернула. — Извини. — Да уж ничего, блять! Я ж все успел в итоге. У меня ж шило в жопе в виде твоего папаши, а теперь еще и тебя, которое даже спать спокойно не дает! Принцесса недовольно сопит, но все же снова подает голос: — А вдруг тебе бы не поверили? Что бы ты делал? Что бы я делал… что бы я делал… А что бы я делал? — Понятия не имею. Нож с собой есть, порезал бы их к чертям, и все. — Октавия вытягивает шею после этого, слушает, осознает, а Блицу даже невдомёк, какое именно значение возымели для нее эти его слова, его уже несет по ухабам совсем в другую степь: — Почему тебя это интересует именно сейчас? Почему ты не подумала задать себе этот вопрос до того, как почесала в этот клуб? Почему ты не задумалась об этом до того, как позвонила мне? Я, конечно, понимаю, вы с папашей распоряжаетесь моей шкурой, как вам вздумается. Да что ты вообще делала там? Хотя можешь не отвечать, мне не интересно. Сейчас отвезу тебя домой, там и разбирайтесь сами! — Не надо домой, — шепчет Октавия и отворачивается. — Это еще почему? — Ну не надо… — Та-а-ак. Блиц резко сворачивает с дороги в какой-то темный тупик и останавливает машину, всем корпусом поворачивается к подозрительно притихшей девушке. Он чувствует, как что-то колет пониже груди, думает, что из-за этой девки и ее сучьего семейства уже сердце не выдерживает, ощупывает с опаской, но достает из кармана всего лишь диадему. — Признавайся, паршивка, почему домой тебе нельзя? И что Твое Сраное Высочество забыло в этом клубе? — Мама ушла, сказала, что больше не может терпеть отца. Папа думает, что я у подруги, — она складывает руки на груди, показывая, что подробностей ждать не следует. — Вот как! Мамка, значит, за порог, папка уверен, что ты трескаешь мороженое и смотришь мультики про единорогов на пижамной вечериночке, а на самом деле все не так. Его золотая девочка-цветочек, как оказывается, решила попробовать свободу, пуститься во все тяжкие и попрыгать по хуям. Я прав? Чего ж передумала в последний момент? — Думай так, — буркнула она, став мрачнее тучи, и Блиц с удовольствием наблюдает, как у стойкой принцессы, которую обычно ничем не прошибешь, дрожит нижняя губа. — А как еще мне думать, дура? — Мы на концерт пошли. — С кем? С подружкой? — Да. — Ну так и скакали бы на концерте, как ты здесь-то оказалась? Блиц теряет терпение, его трясет и бросает то в жар, то в холод от ее упрямства и глупости, а еще от необъяснимого смертельного желания провести по ее волосам, ощутить на пальцах темные локоны, наклониться поближе, дотронуться до белой кожи на виске, может, даже губами. Она мягкая, он уверен, мягкая, бархатистая и пахнет, наверное, конфетками и газировкой. И девчонка не боится его, только недовольна, что на нее ругаются, терпит и молчит, отвечает кратко, потому что знает — чем больше слов от нее, тем больше от него насмешек да ругани. Но и поперек ничего не говорит, потому что хоть и дура, но не совсем, понимает, что за дело это все. — К нам они подошли, пригласили сюда. Подружка домой уехала, а я решила, что они нормальные ребята, и пошла с ними. — Ты вообще бесстрашная, Виа, правда. Ебанутая и бесстрашная. Мама, говоришь, ушла? Ты ей навредить решила таким изощренным способом? Или кому это назло было? Отцу? Она тоже не железная, дышит тяжело, еле сдерживает прорывающиеся рыдания, и тихим, но не своим голосом говорит: — Никому это не назло было! Просто захотелось, что… что ты не понимаешь? Меня никто не любит, и никому я не нужна, так и пусть… пусть бы… — Пусть бы что? –в ответ Блиц снова получает молчание и слезы, которые катятся по бледным щекам, а от самой принцессы ни единого всхлипа не слышно. — Любви тебе не хватает? Так еще есть возможность наверстать. Давай довезу обратно, там тебя отлюбят так, что ни сидеть, ни стоять две недели не сможешь. Или, думаешь, они тоже с тобой в настолки играть будут? Он ее больше, старше и сильнее, и ему самому неприятно говорить плачущей тихо принцессе эти мерзкие вещи, но по-другому она не поймет. Блиц думает, что лучше застращать ее сейчас, чтобы потом знать, что она торчит безвылазно в своей комнате, а не в непонятной компании. Где-то в глубине души скребется неприятная мысль, что она выбрала чужих людей, а не его, хотя он в принципе тоже для нее чужой человек. Но его не боялась. Блиц крутит в грубых руках изящную вещицу — золотую ажурную диадему со сверкающими даже при слабом свете камешками, хочет надеть украшение ей на голову своими руками, а потом обхватить ладонями личико, большими пальцами провести от маленького носа по влажным щекам, заглянуть прямо в красные глаза, сказать ей что-нибудь нежное, хоть словечко. Но он давит в себе и это самое словечко, и желание, и даже жалость к своей принцессе на горошине, диадему кладет на приборную панель перед ней. — Октавия, тебе кажется, что у тебя трудная жизнь, потому что просто родители ругаются. А представь, каково это, когда ты маленькая, голодная, и дома нет, да еще и шпыняют со всех сторон. Тебе тогда ничего не надо, просто поесть, просто поспать, просто чтобы никто вокруг не хотел тебя поиметь. Да я стремился к тому, чтобы быть никому не нужным. Жизнь показала, что все, кому я был нужен, хотели меня прикончить — а это не круто. Так что лучше быть не нужной и жить спокойно. В твоих интересах это понять, как можно быстрее. Она вытирает слезы, хотя он мечтал вытереть их. Она надевает диадему, хотя он мечтал надеть на нее. Она вдруг смотрит, не надменно, не свысока и не со злостью, просто смотрит и говорит очень-очень тихо: — Я не хочу тебя прикончить, Блиц. — Чего? — Ты сказал, что все, кому ты был нужен, хотели тебя прикончить, — повторяет она и осторожно сама просовывает ручку под его ладонь. — Я не хочу прикончить тебя. Они сидят так, замерев, глядя в щербатую кирпичную стену тупика, освещенную фарами, каждый думает о своем, но, скажи они друг другу об этом, оказалось бы, что думают об одном и том же. Ты нужен мне. Ты мне нужна. — Тебе же лучше всю ночь дома не появляться, да? Октавия улыбается и кивает, ожидая, что же он предложит. Блиц снова заводит машину. — Сейчас в офис заскочим на минутку, возьму книгу твоего папаши и сходим с тобой в одно интересное место. — Книгу… в смысле ту самую книгу? — девушка задыхается от предвкушения. — Для верхнего мира? Мы правда пойдем в верхний мир? — Ну да. Так что пристегивай свою тощую жопу, искательница приключений. Хотела интересный вечер, будет тебе интересный вечер.