Монополия

Быть адекватной в планы Октавии не входило. Похоже, это состояние являлось кратковременным побочным эффектом перенесенного испуга, потому что, когда Блиц возвращается в машину, довольный и с книгой, девушка встречает его каменным лицом, громко цокает языком и манерно поджимает губы. — Я думала, ты там вечность копаться будешь, — шипит она и складывает руки на груди. — А я думал, ты нормальная, — усмехается Блиц, кивает ей и принимается заводить машину, делая вид, что не замечает ответную презрительную гримасу, — показалось, наверное. Блиц успел пожалеть о том, что затеял эту поездку, ему уже хочется повернуть в сторону резиденции Столаса, передать беспокойное говносокровище счастливому отцу из рук в руки и заодно рассказать, что собиралась вытворить его девчушка. Но вспоминает, как светилась она, когда узнала, что побывает в верхнем мире, и думает, что одну ночь может потерпеть элитарную шлюшку и ее закидоны. Всю дорогу она вздыхает, кряхтит и ёрзает на своем месте, старательно показывая, как ей неудобно и как она устала, и чем дольше он не обращает внимания на ее ужимки, тем активнее и недовольнее она становится. — Тебе трусы жмут, что ли? Сиди спокойно. Октавия такого не ожидает, она возмущена и раздосадована, но странным образом успокаивается, отворачивается, упирается коленками в дверцу машины и только бормочет под нос: — Ты едешь слишком быстро, меня укачивает. И тут очень душно. — Прости, дорогуша, машинка старая, окна не открываются, — врет Блиц и пожимает плечами, — если тебя разжарило, можешь раздеться, я буду не против. И только попробуй заблевать салон — вычистишь все своими белыми ручками. Для Блица это вполне очевидно: девчонка дала слабину, показала уже, что может и не плескать свое дерьмо во все стороны, а теперь пожалела и решила отыграться. Для Октавии же это слишком сложно: она все еще считает себя самой умной. Она не находит ответа, поэтому растерянно таращится в окно, замечая, что из города выехали уже давно, и теперь кругом лишь темнота да редкие фонари вдоль дороги. — Куда ты вообще везешь меня? — Туда, где народу нет. Зачем нам с тобой свидетели? — он намеренно кровожадно скалится в ее сторону, с удовольствием наблюдая, как дерзкая принцесса вжимается в спинку сиденья. — Обычно порталом Луна занималась, но сегодня она свалила, так что придется самому справляться. А если книгу кто-то спиздит, пока я буду тебя выгуливать, Столас меня по головке не погладит. — Кто такая Луна? — шепотом спрашивает Октавия, принимая такое объяснение. — Моя дочь. — У тебя есть дочь? — Да, приемная. Нашел ее несколько лет назад, долгая история. Девушка некоторое время переваривает эту информацию, а потом тихонько выдает: — Ей очень повезло, что не родная. Блиц, у которого в ладони все еще держится непривычная нежность от прикосновения принцессы, глядит на нее так, будто видит впервые, не верит, что хмурое чудовище, сидящее рядом, каких-то пол часа назад улыбалось ему. — Ты… ты… да ты сучка! Октавия вскидывает брови, мол, удивлена, что догадался только сейчас, морщит подбородок и снова утыкается угрюмым взглядом в лобовое стекло. Блиц съезжает с дороги и останавливает машину в чистом поле. В голове перед этим рождается отвратительная мысль затормозить как можно резче, чтоб принцесса, которая решила, что ремни безопасности созданы для слабаков, расшибла свой идеальный лобик, а, если повезет, то и мелкий сопливый нос. Собственно, эта идея погибает так же, как и все остальные планы мести вредной девчонке. Он решает, что сам не простит себе, если с ее головы хоть волосок упадет, а еще не простит Столас — это уже гораздо страшнее. — Все, приехали. Жди. Сейчас все подготовлю и позову. Октавия не реагирует и на него даже не смотрит, но строит такое лицо, которое по мнению Блица очень ждет встречи с кирпичом. Ему много чего хочется, но ничего нельзя, Октавии же можно все. Она не церемонится — жмет на клаксон, пока Блиц согнулся в багажнике в поисках спичек и связок свечей среди прочего хлама. — Чего тебе? — орет он, больно прикладываясь рогом о потолок. — Ты уверен, что в верхнем мире безопасно? — наигранно жалобным голосом спрашивает она. — С твоим характером опасно везде! — Я слышала, что нас там не любят. И еще слышала, что людей, которые нам служат, вообще сжигают. Это правда? — Правда. Но люди в последнее время очень обленились, увязли в интернете и совсем потеряли вкус к развлечениям. Охота на ведьм закончилась, Ваше Высочество, поучаствовать не получится, гоняться за Вами никто не будет, — засмеялся Блиц, расставляя свечи по кругу. — Но на глаза им лучше не попадаться, а то вдруг поймут, что ты не местная. Он несколько секунд смотрит на Октавию, которая все еще сидит в машине и болтает ножкой, ковыряя землю носком ботинка. Аристократка, дочь принца, она ничем не отличалась от земного человека. От отца, который по слухам ночами превращался в сову, получила красные глаза поистине демонической красоты — Блиц не хотел признаваться себе, что за один их томный взгляд из-под пушистых черных ресниц готов был простить мерзавке любые выкрутасы. Сам он происхождением гордиться не мог, об этом ему постоянно напоминали мощные рога и довольно длинный хвост. Но не прекращал благодарить Владыку за то, что тот наградил его нормальными мужскими ногами, а не копытами вдобавок к прочему. Блиц первым заходит в открывшийся портал, осматривается, а потом машет рукой, Октавия осторожно шагает следом. В мире людей тоже глубокая ночь. Они оказываются на краю какой-то деревеньки, девушка стоит на месте, глазеет по сторонам на маленькие уютные домики за низкими каменными оградами, увитыми диким виноградом, и прислушивается к сверчкам в траве. — Тут… приятно пахнет, — говорит Октавия, медленно проходя мимо зарослей шиповника и проводя рукой по листве, мягкими пальчиками трогая тонкие ветки. Блицу нравится смотреть на нее именно сейчас, видеть, как на смазливой мордашке появляется то удивление, то восхищение, а то и испуг. Вот бы не торопить, наблюдать за ней такой подольше, но он знает, что летняя ночь в мире людей коротка, а показать ей главное все же хочется. — Да уж, это тебе не город. Пошли, нам туда. Некоторое время он бодро идет в сторону леса один, но потом слышит, как она подбегает и плетется за его спиной, иногда останавливаясь, чтобы рассмотреть что-то интересное. Знакомое уже место, тихий лес, неподалеку полуразрушенный дом, которым природа распорядилась по-своему — заселила комнаты кустарником, а стены облепила мхом да лишайником, чуть дальше впереди можно разглядеть вкопанные в склон каменные пороги да остатки перил — сгнившие деревянные столбики, черными свечками обозначающие путь к озеру. — Интересно, кто тут жил? — спрашивает Октавия, задумчиво глядя на то, что осталось от дома. — Понятия не имею. Наверное, кто-то счастливый. — А откуда ты знаешь про это место? — Одна клиентка показала. Я был здесь недавно, выполнял заказ. По ее лицу он видит, что любопытство удовлетворил не в полной мере, на лбу у девушки написаны все самые важные вопросы. Как недавно был? Кто такая эта клиентка? Убил ли ты ее? И что это был за заказ? Задать их она не решается, спускается вниз, и, когда Блиц садится на траву на склоне недалеко от края воды, устраивается рядом с ним. Ночь выдалась облачной, и Блиц уже думает, что зря привел ее сюда, что не получится показать глупой девчонке то, что хотел, но все же с надеждой вглядывается в небо, пока она безотрывно глядит на зеркальную гладь черной воды и думает о чем-то своем. — Скажи, зачем ты приехал сегодня за мной? — тихонько подает голос Октавия и, скосив глазки, следит за его лицом. Он пожимает плечами. — Ты попросила. — Я в курсе. Но просто… ты ведь мог бы не приезжать и… Блиц не может понять, в каких бескрайних лабиринтах в своей маленькой головке Октавия отыскивает дурацкие вопросы и тайные смыслы, но чувствует, что начала она это не просто так. — Что бы с тобой было, если бы я не приехал? Любите же вы вляпываться во всякое дерьмо — что ты, что твой папаша. Это семейная черта, похоже. — Получается, это ты себя дерьмом считаешь? — она поворачивается к нему, склонив голову набок и выжидает единственно правильный ответ, которого Блиц не знает. — Тебя правда в машине растрясло? Уймись, ебанутая. — Скажи, что тебе нравится это, Блиц. Скажи, что тебе доставляет удовольствие чувствовать себя нужным тому, кто по твоему мнению тебя ни во что не ставит, тому, кто вытирает об тебя ноги. И ты именно от этого кайфуешь, когда проводишь время с моим отцом, да? И со мной. Ему неприятно, мерзко, даже врезать ей не хочется, вообще ничего не хочется, и смотреть на нее тоже. Поэтому он продолжает следить за медленно плывущими по небу облаками, которые как назло именно в этот отвратительный момент открывают то самое прекрасное и драгоценное, что он хотел показать ей, — серебристую, как кончики ее волос, луну и сияющую на поверхности воды дорожку. Ему ответить нечего, да и смысла придумывать что-то нет, потому что она всегда права. Не так права, как эта бестолковая луна. Не так права, как тихий лес и летняя ночь. И даже не как нечто болезненно тянущее за его ребрами. Права по-своему. Права, как неумный ребенок. Права, как принцесса. Права, как крошечное существо, рожденное в Аду и ставшее для него почему-то самым важным, почему-то ценным. Хоть последнего он и боялся. — Да, ты молодец, Октавия. Все так и есть. — Скажи это сам. Я хочу, чтоб ты сказал. — Все верно, Ваше высочество. Вы можете творить то, что только взбредет в голову, а я грязь под Вашими ногами. — Скажи еще раз. Скажи, что я принцесса, а ты бес. — Вы принцесса, Ваше высочество. А я наемный убийца. Просто бес. Она грустной улыбкой подтверждает, что услышала желаемое, но все равно недовольна — видимо, того зверя, который постоянно грызет ее изнутри, просто так не успокоить. Наконец замечает в небе свою молчаливую сестру и изящную ленту ее отражения в озере, как в зеркале, любуется, не узнает и даже глазам не верит, потому что с рождения в Аду видела только пентаграмму и днем, и ночью. — Я бы хотела, чтобы все было иначе… — шепчет она, ответа не ждет, снимает ботинки, стягивает черные гетры и идет к воде. Блиц следит за каждым шагом принцессы — по траве, по песку, что любовно сохраняет ее следы. Она заходит в воду по щиколотки, останавливается, привыкает к прохладе, задумчиво теребит краешек платья, поднимает голову к луне. Владыка, какие вы красивые. Обе. — Октавия, вылезай оттуда! Нет, только попробуй сдвинуться с места! Девушка оборачивается, закладывает прядь за ухо, поправляет диадему и улыбается. — Ну, догони. Бежит от него, поднимая тучу брызг, сначала вдоль берега, а, когда понимает, что Блиц все же быстрее, — вперед, в зыбкую глубину, прямо в своем красивом платье. — Если ты думаешь, что я за тобой полезу туда, то даже не надейся! — кричит он, стоя уже по плечи в воде, когда она с той же улыбкой скрывается полностью и больше не показывается. — Ваше Говнючее Высочество ведь понимает, что мне проще оставить его здесь и свалить? — Ты так не сделаешь, — говорит Октавия, выныривая неподалеку, медленно по дну шагает и останавливается так близко, буквально в нескольких сантиметрах, смотрит снизу-вверх в его лицо. Она ждет чего-то, причем он сам точно знает, чего, но в сотый, наверное, раз за какие-то секунды обещает себе не идти на поводу у потерявшей стыд и страх девчонки. И все равно в опустевшей вмиг голове бьется одно и то же. Закрой глаза. Закрой же свои красивые глаза. — Молись Люциферу, чтобы я именно так и сделал. Потому что иначе твоему будущему я не завидую, — говорит он и чует, что вот-вот она получит от него по заслугам. — Что же плохого в моем будущем, бес? — спрашивает она, задрав подбородок, и он понимает, что принцесса придумала уже тысячу и один ответ на любой его аргумент. — Ну, как сказать. Плохого, наверное, ничего. Только то, чего ты достойна. Ты же понимаешь, что папочка не будет всю жизнь дуть тебе в жопу и держать под своим крылом? Очень скоро он отдаст тебя какому-нибудь уёбку вроде Валентино, чтобы заиметь хорошие связи в Пентаграмм-сити, или извращенцу-аристократу вроде себя, чтобы расширить сферы влияния. Предвижу твой большой вопрос: да, Виа, он так и поступит. Так поступили с ним в свое время, так поступили с твоей матерью. И да, для таких, как вы, это нормально. Конечно, некоторое время ты будешь переть против системы, будешь показывать свой дерьмовый характер, пока его не сломают. Потом же тебе останется искать радость лишь в твоем горе-ребенке от нелюбимого горе-муженька, как делает твой отец, да в беспорядочных грязных связях с теми, кто явно ниже тебя по статусу, с чем он тоже успешно справляется. Так что пока можешь наслаждаться моментами свободы. Свою месть, свою громкую победу над ней он празднует самым нежным прикосновением к ее щеке, самым ласковым взглядом, теперь уже и распахнутых ее глаз не смущается. Она отталкивает, бьет его по руке и кривит с отвращением губы. — Зато… зато… зато я буду богата! Да я и сейчас богата! Так вот буду еще… — Она понимает, что логика ее покинула, и начинает старую песню о том, насколько ей плевать на себя и всех вокруг: — И пусть хоть кто… хоть Радио-демон, хоть он, хоть сумасшедший старик Пентиус, мне все равно… — Нихуя себе, ты губу раскатала. Ну, раз настолько все равно, то зачем спорить. Скатертью дорожка. Иди! — Вот и пойду! — кричит она и довольно резво шагает к берегу, бьет кулачками по воде, волнуя воду и свое в ней отражение. — Вот и иди! — И иду! Всю обратную дорогу оба делают вид, что друг другу никто. И Блицу кажется, что нет в мире актеров более талантливых, чем он и его бестолковая принцесса. — Здесь останови, — приказывает Октавия, когда машина почти подъезжает к замку. — Нельзя, чтобы меня видели с таким, как ты. — Вот, значит, как. — Так. Она хлопает дверью и чешет по дороге, не оглядываясь, а он дает себе клятву о ней больше не думать.

***

Столас звонит, как всегда, не вовремя, спустя четыре дня. Как раз, когда Блиц почти уже забыл имя Октавии, когда почти перестал видеть во сне ее, луну и искрящуюся дорожку на воде, по которой принцесса ступала босиком, когда почти отмыл руки от ее тепла, кровью своих уже мертвых клиентов отмыл дочиста. Он столько раз повторял себе, что она, хоть и совсем взрослая, для него все равно ребенок, а дети все отвратительны, что, не будь между ними такой пропасти в виде статуса и денег, он бы и не обратил на нее внимания, потому что тогда она просто была бы ему не интересна. Он столько раз мысленно соглашался с тем, что она не для него. Он сам в конце концов перестал в это верить. Ей ночами не спится. Она засыпает, уставшая, только днем, с колодой карт под подушкой и коробкой с «Монополией» под кроватью. Блиц это знает, потому что, уходя под утро от Столаса, невольно обращается к ее окну и видит принцессу. Она глядит на светлеющее небо, на пентаграмму, и наверняка вспоминает о луне. Хоть сейчас отведу тебя туда снова. Будем смотреть рассвет. А потом день. И закат. Это лучше, чем луна, Виа. Я отведу, только, пожалуйста, не говори ничего. Он знает также, что она звонила тогда ему в первый и последний раз. Больше никогда не позвонит, и слова ему не скажет, что бы с ней теперь ни происходило. Потому что уж чего-чего, а гордости ей досталось с лихвой за все предыдущие поколения. Блиц думает, что кто-то из них двоих должен себе на горло наступить, и даже готов сдаться в этот раз, пообещав, что найдет способ унять ее в случае чего. Он шуршит в розовых кустах, находит камешек и привычным движением швыряет в стекло. Она вздрагивает, будто просыпаясь, открывает окно, смотрит и молчит. Не гонит сразу — и то хорошо. Лезть по стене, цепляясь за рожи каменных чудовищ, круглосуточно охраняющих принцессу, очень неудобно, но ему не впервой, к тому же есть время подумать над тем, что сказать противной девчонке. Он уже перед ней, крепко стоит ногами на широком карнизе, но, что сказать ей, так и не придумал, к сожалению. — Бес, что ты себе поз… — начинает Октавия, когда он, решив, что слова излишни, проводит кончиком пальца от виска до подбородка по теплой белой коже. — Не. Выпендривайся. — Шепчет он, и выходит это довольно угрожающе, по крайней мере на Октавию действует хорошо — она все же замолкает. Принцессу трогать нельзя, Блиц это знает. Только за то, что он уже сделал, Столас может приказать вырвать ему пальцы по очереди, а потом и руки. Но сил нет терпеть, он кладет ладони на ее щеки, гладит в удовольствие и замечает, как опускаются ее ресницы. Ей наверняка интересно, но больше страшно, потому что она, приподнимая плечики, набирает полную грудь воздуха и вцепляется беспокойными руками в подоконник за мгновение до того, как он склоняется к ней. Блиц пугать ее не хочет, но, что бы он ни сделал, для Октавии все ново. Девчонка почти умерла — застыла и не дышит, только неумело шевелит сухими губами в ответ на легкий поцелуй. Ему кажется, что прошли жалкие секунды, что он может вечность вот так целовать ее, но она будто вот-вот сознание потеряет. — Дыши, дура, — улыбается Блиц и нехотя отстраняется от нее, но все еще держит в своих ладонях ее личико, на котором снова загораются красные глаза. — Скажи, что ты специально наговорил это все тогда, — едва слышно просит она. — Скажи, что ты соврал. Ему сейчас все равно, он с чем угодно готов согласиться, лишь бы подольше быть с ней, подольше смотреть на нее. Но в этот раз ложь дается сложнее всего. — Да, я был зол на тебя, Виа, я соврал тебе. Нет.