Монополия

Что-то мучит и терзает потихоньку. Назойливой пчелой гудит в голове один и тот же вопрос, потом на языке крутится, но долгое время остается не озвученным. В итоге превращается в грандиозную проблему, которая даже спать мешает, и Октавия, повертевшись вечером с боку на бок в своей постели и рассмотрев уже все созвездия на балдахине не по одному разу, встает и, проклиная весь Ад и Блица в первую очередь, идет в покои к отцу. — Октавия, мое сокровище, наконец, решила навестить папу, — тянет принц и улыбается ей, откладывая книгу, — поди сюда, совушка, дай посмотрю на тебя. Ей обычно не нравится его манера речи и слащавые фразы, а уж свое дурацкое детское прозвище она вообще терпеть не может. Как назло, именно сейчас какая-то другая маленькая Октавия, что обитает внутри, хочет и этих милых словечек, и нежностей, и заползти к отцу на коленки, как в детстве, смотреть на страницы книги, которую он читает, не понимать ничего, но радоваться, что он просто есть рядом. Взрослая Октавия еще не настолько себя не уважает, она просто топает через всю спальню, садится на диван и, хмурясь, бодает Столаса лбом в плечо. Секунду раздумывает и все же устраивается на коленях, тихонько бормоча что-то вроде «Точно в последний раз». — Ох, моя милая, моя драгоценность, — счастливый отец, привыкший видеть ее самым суровым ребенком в Аду, не жалеет ни слов, ни ласки, обнимает крепко, — ну какая же ты у меня прелесть, Виа! — Я вообще-то по делу, пап, — отзывается она, усердно делая вид, что ей это все не надо, и что терпит такое поведение из последних сил. — И какие это у нас дела на ночь глядя, а? — Расскажи, как ты с мамой познакомился? — О, — принц озадачен, некоторое время припоминает, медленно перебирая длинными пальцами примятые подушкой волосы дочери, — я впервые увидел ее за пару месяцев до свадьбы. Она тогда приехала к нам со своей семьей, такая скромная была. Сейчас и не скажешь, да? Хотя… хотя странно, что я не встречался с ней раньше… она ведь приходится мне четвероюродной сестрой по материнской линии и даже, кажется, дальней родней Люцифера. Славный тогда был день, милая. Как сейчас помню, мои родители устроили званый обед, на котором подавали… — Чего? — шепчет девушка, не веря своим ушам. — Мама твоя сестра? Для Столаса это, кажется, не такой важный момент. — Да, я же говорю, со стороны матери, а вот кем она Люциферу приходится, надо уточнить по книгам. Кажется… нет, не припомню уже. Может, у него спрошу, как увижу. — Я надеюсь, ты хотя бы ее любил, — обреченно вздыхает она. — Ну, через пару лет совместной жизни я понял, что она довольно неплоха. А потом, можно сказать, полюбил, да. Она думает спросить тихонечко, нет ли у нее случайно братьев, но эту мысль отбрасывает для собственного спокойствия и заодно чтобы не давать отцу лишних поводов для раздумий.

***

Окно открыто, и из него доносится тихий ее голосок, иногда смех. Блицу это подозрительно, он прислушивается, но ни слова толком разобрать не может, решает все же узнать, с кем в ночи трещит его зазноба. В конце концов не зря же мчался за город сразу после работы, чтобы хоть посмотреть на нее, пока спать не улеглась. Целую неделю терпел, больше уж не смог. Он с удивлением обнаруживает, что в комнате посторонних нет, и принцесса говорит сама с собой. Ему любопытно, поэтому он встает на карнизе так, что его почти не видно из комнаты, опирается плечом о каменную стену и, скрестив руки на груди, молча наблюдает спектакль с Октавией в главной и единственной роли. Этим вечером она, похоже, решает действовать по правилу «Кто умеет развлекаться, развлекается всегда», и теперь стоит на бархатном пуфике перед высоким зеркалом в узорчатой раме, любуется так, словно та, что в отражении, только что сошла с картины. Она, как в огромную штору, закутана в алую вышитую золотом королевскую мантию, что сзади тянется широким шлейфом по полу, а спереди собрана плотными складками, из которых торчит тонкая ручонка с телефоном. Блиц не глуп, но, что происходит, понимает не сразу. Ему всегда сложно предугадать, чего стоит ждать от девчонки, для которой чудить — основное дело жизни. — Сэр Пентиус, неужели это Вы? О, да! О, да! О, да! — Она изображает корявый поклон, но хватается за раму, чуть не падая. — Стоять! Сэр Пентиус, Вам очень, ну, очень идет Ваш костюм. Где вы его купили? На блошином рынке? Хы-хы-хы-хы, конечно, я потанцую с Вами, старый пердун. Лет через пятьсот! Блиц зажимает рот кулаком и чуть не давится от смеха, но продолжает с интересом следить за кривляниями принцессы, которая в этот момент пританцовывает на пуфе и листает вокстаграм. — Тыц-тыц-тырыдыц… так, кто у нас тут… О, Люцифер, — она задирает подбородок, поправляя заодно сползающую на лоб большую отцовскую корону, которую наверняка утащила без спроса, — спасибо-спасибо, Вы самый настоящий кавалер, такие приятные слова, такие комплименты, не могу, сейчас упаду в обморок, Вы начнете приводить меня в чувство, и после этого точно обязаны будете жениться на мне. Конечно, я милая, не то, что Ваша жена, которая еще и похожа на шлюху-у-у, ю-ху! Да как Вы смеете руки-то свои распускать? А, это Вы предложение так делаете… ладненько… У Блица глаза на лоб лезут от такого, и заржать в голос сил нет как хочется, но он каким-то внутренним чувством понимает, что самое интересное еще впереди, поэтому, отдышавшись, молча вытирает выступившие слезы. — Кто у нас тут еще есть? Валентино, хм… — актерский талант Октавии настигло первое испытание, ей сложно представить того, с кем никогда не сталкивалась, поэтому она сначала медленно листает фотографии. — Интересно это все, конечно. И почему сразу уёбок? Вроде симпатичный, хоть и староват. Ну, говорят, что размером машины обычно пытаются компенсировать… а у него вообще лимузин. Ладно, подпишусь на всякий. Блиц хлопает себя ладонью по лбу и качает головой. Последние надежды, которые он возлагает на ее здравый смысл разбиваются о железный аргумент под названием «не, ну, а чо», которым принцесса снимает все вопросы. Зарождается вдруг странная маленькая мечта о том, как он, возвращаясь к себе домой, в маленькую квартирку со старой мебелью и горластыми соседями через стенку, встречает ее — каждый раз, каждый день, всегда. В этой мечте ей можно крошить печеньем в постели, можно не спать всю ночь и торчать в телефоне до слезящихся глаз, можно в дождь сидеть на балкончике, свесив ноги вниз, можно вообще все. Он даже готов улепить весь потолок сияющими в темноте звездами, лишь бы она смотрела на них именно там, у него. И разрешено ей действительно все, кроме одного — стоять вот так у зеркала в короне и мантии, потому что в этой мечте ни короны, ни мантии у нее нет. Мысль исчезает сама, когда он слышит восхищенный возглас девушки. — Вот это ничего себе! Ну, другое дело! — Она становится боком к зеркалу и, приосанившись, поглядывает то на себя, то на фото на экране телефона в вытянутой руке и вдруг выдает: — Октавия Вокс! — Хмурится, недовольна. — Как-то не звучит. О! Принцесса Октавия Вокс. Интересно, Вокс — это имя или фамилия?.. — Имя это, — говорит Блиц и громко ржет, не беспокоясь, что его кто-то еще услышит, например, Столас. Октавия, совсем не ожидающая, что за ней следят, резко разворачивается и судорожно поправляет корону, которая, оказывается, настолько велика, что сползает ей на глаза. Растерялась, краснеет, стыдится поначалу и спрашивает: — Т-ты давно здесь? — Как сказать, — тянет Блиц и плюхается на мягкий диван напротив, перед этим сгребая в сторону набросанные вещички принцессы. — Пентиус, конечно, старпёр, я с тобой согласен. А вот за Люцифера обидно. И за Лилит немного. Но молодец, что остановилась на Воксе, он действительно выглядит наиболее адекватным из всей правящей верхушки. И я слышал, у него шикарный особняк в пригороде Пентаграма. Как детей назовете, уже придумала? — Нет, глупости не говори, — бубнит Октавия, переступает с ноги на ногу, кривит рот. — Это я, значит, глупости говорю? Будто не ты тут сейчас жениха себе выбирала. Октавия, ты действительно такая дура? Или специально прикидываешься, чтобы в случае чего к тебе претензий было меньше? Он не ожидает в ответ получить такой отчаянный взгляд, что она в своей шикарной мантии и отцовской большой короне становится похожей на вечно грустную и рыдающую королевишну из детской сказки. Неприятно кольнула жалость, и Блицу хочется вернуть все обратно, не отбирать у принцессы ее игру, которая и не мешала никому особо, а ей просто скрашивала вечер. — Ну ты хоть Люцифера не трогай тогда, — неловко посмеивается он и наливает воды из прозрачного кувшина, стоящего рядом на столике, попутно отмечая про себя, что тут даже стаканов обычных нет, вместо них хрустальные высокие бокалы, — зачем мужика из семьи уводить? У него дочь взрослая, старше тебя, кстати, жена, хоть и на шлюху немного похожа, как ты смела заметить… — Лилит красивая, — шепчет Октавия и глядит на себя в зеркало как-то несмело, будто не узнает. Ты красивее всех, Виа. Блица тянет к ней именно сейчас невыносимо, и она так близко, прямо перед ним стоит, как фарфоровая статуэтка, как крошечная фея из музыкальной шкатулки, шаг бы к ней сделать, всего лишь один шаг, руками обхватить крепко и целовать, целовать, целовать бледное личико, мягкие губы, чтоб так же, как тогда, обмерла, вздохнуть боялась, и чтоб щеки ее алели румянцем, как розы под ее окнами. Октавия будто чувствует, что о ней думают непривычно хорошо, потому что задает вопросы, которых Блиц от нее ожидает меньше всего. — А я красивая? Ты бы трахнул меня? Блиц, прямо перед этим неосторожно глотнувший из бокала, фонтаном выплевывает воду прямо перед собой и снова не может понять, куда подевалась фея, и почему на ее месте теперь ощерившееся мерзкой улыбочкой существо. У Блица в голове не укладывается, что его принцесса на горошине может говорить и предлагать какие-то отвратительные вещи, да просто даже думать о них. Милли, Луна, кто угодно, но не она. — Октавия, ты же, блять, девочка! Ты же, сука, нежная! Должна быть… Ладно от Столаса это услышать, но от тебя… хотя, чего я удивляюсь — яблочко от яблоньки. Она, наконец, счастлива. Получила реакцию, которую ждала, и теперь наслаждается. — Ты накуренный, бес? И тебе нужно что-то решать с нервишками, какой-то ты дерганный. Вот мантию запачкал, — улыбается она, посматривая на влажные пятна снизу. — Да тебе мозг кто-то запачкал, дура! А, точнее, насрал вместо него! Тебе не говорили, что нельзя с такими вопросами приставать ко взрослым? Что принцессы, типа, так себя не ведут? — Ой, да ладно тебе. Я тут узнала, что моя мать — сестра моего отца, так что мне можно все, — она под мантией нетерпеливо притопывает ножкой и косится на Блица, — мне все можно, Блиц, я уже большая. Он грохает о столик бокалом так, что тот чудом не разваливается на части. — Папкину корону на место бы вернула, большая, а то того и гляди на нос свалится. — Ты не ответил мне, — тихо, но настойчиво говорит Октавия и в упор на Блица глядит. — И не собираюсь. Иди вон со своими влажными мечтами к каким-нибудь мальчикам-принцам, тренируйся на здоровье. Если узнаю что-то такое, прибью их всех. — Ответь, да или нет? Блиц понимает, что просто так она не отстанет, а он явно поседеет раньше времени, если вообще не помрет молодым. Ему удивительно, как Столаса еще паралич не разбил из-за выходок дочки. Возможно дело в том, что принц круглосуточно дует винцо и читает книжки в своих покоях. — Нет. — Почему? Да когда ж ты угомонишься? — Потому что ты для меня ребенок, Виа, и останешься им даже когда тебе триста стукнет, — со вздохом говорит Блиц и надеется, что больше ему ничего объяснять не придется. Она согласно мычит, кивает, вроде бы принимает ответ, даже дарит бесу мягкий взгляд, корону снимает и, спустившись с пуфика, ставит на тумбочку, кое-как нащупывает в пышном меховом воротнике застежки, ковыряется и скидывает мантию на пол, оказываясь в мешковатой пижаме и пушистых носках. Хватает расческу и становится снова у зеркала, принимаясь чесать длинные локоны, цепляет то и дело, шипит и морщится. — Не приходи сюда больше, — шепчет она, пытаясь за натянутой улыбкой и неаккуратными движениями расчески скрыть обиду и накапливающиеся в уголках глаз слезы. — Это почему еще? — спрашивает Блиц, подходя сзади и еле-еле давя в себе желание сломать и выкинуть ее дурацкую расческу, своими огрубевшими руками распутать мягкие пряди, пригладить каждую, каждую к губам прижать. — Я ведь маленькая, чего тебе со мной… — подозрительно бесстрастным голосом произносит Октавия, хлюпает носом и кулачком быстро смахивает предательницу-слезу, ползущую по щеке, — чего тебе со мной возиться, со страшным ребенком. — Да кто тебе сказал, что ты страшная-то? Виа, если тебя не хочет отыметь каждый первый, это не значит, что что-то с тобой не так, — начинает Блиц, но думает, что это уже слишком для него. — Да чего я вообще объясняю, такими делами твоя мать должна заниматься! Принцесса оборачивается и с силой швыряет на пол расческу, которая отскакивает под диван, а Блиц впервые видит, как плачут от злости. — Не нужна я ни ей, ни отцу. Я для них обоих урод, результат инцеста, они друг друга терпеть не могут, меня терпеть не могут, как постоянное напоминание. Слава Владыке, разошлись спустя столько лет! Столько лет, ты понимаешь? Столько лет мучений ради чего? И я… Ради чего я нужна была? Ну живете вы, как твари, хуже животных, так зачем вам ребенок? Блицу ответить на это нечего и на нее почему-то даже смотреть стыдно. Сказать бы все, как есть, как думает сам. Что, хоть она и результат инцеста, как себя называет, но все равно очень хорошая, плевать даже на характер с говнецом. Что она красивая. Нет, что она самая красивая. Что он готов весь город вырезать, лишь бы ее глаза с любовью на него смотрели. Но она не оценит, глупая и маленькая. — Виа, ты сейчас себя просто изводишь. Если бы была возможность изменить хоть что-то… но такой возможности нет, поэтому просто прими все, как есть, и прекрати лить слезы. — Тебе легко говорить это… эти общие фразы. Потому что тебе все равно. Начинается. — Мне не все равно, ты знаешь. Блиц пытается держать себя в руках, с осторожностью подбирает каждое слово, лишь бы девчонка не загналась еще больше. Но выходит у него коряво, слишком спокойно, даже бесчувственно, хотя внутри все так и кипит. — Нет, все равно! Ты носишься со мной из-за отца, чтобы я не пожаловалась ему, и чтобы с тобой ничего за это не сделали. — Виа, это не так. — Ты всегда пытаешься уколоть меня, всегда специально унижаешь меня. — Я не делаю ничего специально. — Делаешь, делаешь! Даже когда я хочу, даже когда я пытаюсь быть хорошей, никто не замечает. И ты не замечаешь, хоть для тебя я пытаюсь больше всего. Но чем больше я стараюсь, тем больше ты не любишь меня. — Я люблю тебя! — Выкрикивает он и тут же захлопывает рот, осознавая, что именно сказал. В ее зарёванное лицо смотрит и надеется, что там не будет насмешки, надеется, что она хотя бы не расслышала. Хотя, как тут не расслышать, весь замок наверняка это слышал. — Ты… чего? Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя, дуру. Оставайся такой же, Виа, пожалуйста. Оставайся ребенком, оставайся глупой, оставайся наивной, вредной, крикливой. Оставайся такой всегда. Такую люблю, такую хочу видеть, по такой скучаю каждый день. Блицу хочется, чтобы она поняла все сама, и Октавия вроде понимает. — Принцесса, ты спать-то сильно хочешь? Она мотает головой, хлопает мокрыми ресницами, соплями гремит да трет покрасневшие щеки. — В городе сегодня фильм показывают. Говорят, из верхнего мира. — Из верхнего? Интересный? — Понятия не имею, — улыбается Блиц. — Если поторопишься, то еще успеем к началу.

***

Октавии экстрим не по душе, поэтому она стоит на карнизе за окном и со страхом смотрит вниз на Блица, который ждет, когда Ее Высочество соизволит лезть дальше. — Ладно, прыгай давай, — говорит он, — только лучше на рожу вон тому чудовищу встань, с него удобнее будет. Девушка осторожно поворачивается лицом к стене и, держась за выступы, становится пониже. — А ты точно сможешь? — Точно. Да не бойся ты, поймаю я твою королевскую задницу. Никто в замке не знает, что принцесса сбежала на ночь. Даже Столас, зашедший к дочери с пожеланиями добрых снов. Он, увидев задернутые шторы балдахина, решает, что принцесса мирно спит, поэтому гасит свет и тихонько прикрывает за собой дверь. Только розовые кусты да каменные демоны на стенах замка становятся свидетелями несмелых поцелуев. — Виа, говорил же, что поймаю.