Монополия

После выступления Энджел некоторое время стоит в стороне, и, поджав губы, с очень важным видом выслушивает то, что говорят ему по телефону. — Посмотри на эту рожу, — смеётся Черри, — начальник звонит. Эх, наверняка нашу звёздочку сейчас дёрнут на работу… Словно в подтверждение её слов, Энджел прячет телефон в карман и, совершенно опечаленный, плетётся к барной стойке. — Вэл звонил, — вздыхает он и плюхается на высокий стул, но тут же меняется в лице, хлопает Черри по плечам и горланит, перекрикивая музыку: — У меня сегодня выходной! Свобода, девчонки! — Выстукивает короткий победный марш ладонями по столешнице и аж подпрыгивает на месте от радости. — Бармен, налей мне и моим подружкам! Октавия смотрит, как Энджел и Черри опрокидывают в себя шоты, и делает то же самое один раз с тостом за дружбу, а другой — за приятную компанию. На третий не решается, потому что крепкий алкоголь непривычно дерёт глотку, хочется откашляться и выпить воды. — Нет-нет-нет, сейчас ни о чём не думай, завтра будешь думать, — говорит Черри и заставляет её поднести стаканчик ко рту, — за вечер выпить обязательно нужно, а то весело не будет. Внутри становится горячо, сердце колотится и слабеют ноги, а музыка грохочет будто бы прямо в голове. Октавия не успевает толком прийти в себя, как её за руки тянут на танцпол.

***

Блиц понимает, что ему одному суждено отдуваться за всё мужское население Ада и быть тем, кого женщины ненавидят просто так. Просто потому, что он есть, просто за каждую мелочь, за каждый крохотный проступок. Пока он паркует машину, Милли злобно зыркает на него с заднего сиденья, молчит с тех самых пор, как Мокси перестал выходить на связь. Луна дуется из-за того, что ей велено сидеть в машине и ждать, а не скакать в одном из лучших клубов столицы. Она демонстративно ставит ноги в грязных кроссовках на приборную панель и громко сопит. — Луни, прекрати, я же всё объяснил — нам не стоит привлекать к себе внимание, Страйкер не дебил, он тоже наверняка уже там, и надо сделать всё быстро и тихо, к тому же у меня нет времени и возможности следить ещё и за тобой, — терпеливо повторяет Блиц уже в пятнадцатый, наверное, раз. — Да чего за мной следить-то? — Визгливо выкрикивает она. — Как-то я жила же без тебя раньше, пап… Блиц! — Я всё сказал, дорогуша. Я несу за тебя ответственность и не хочу, чтобы с тобой что-то произошло, пока буду занят с другой занозой. — За принцессу, значит, ответственность не несли, сэр? — подаёт голос Милли. — Нет. А зачем? — Бубнит вместо него в ответ Луна. — Ему главное видимость создать, что он при делах. — Ну всё, уймитесь, змеи! Я пошёл, постараюсь побыстрее. Сцедите тут яд свой пока. Сидите на задницах и не высовывайтесь. Луни, ты меня поняла? Миллс, пригляди! Блиц хлопает дверью и идёт к клубу, старается не обращать внимание на дурное предчувствие. Доверять этим двоим — пустое дело, но с ними можно разобраться потом, когда Октавия будет в безопасности рядом с отцом или на крайний случай в его, Блица, машине под присмотром и спрятанная в мешок и в багажник для надёжности. Хоть бы она была здесь. Он поднимается на второй этаж и осматривает сверху весь танцпол, надеясь разглядеть хоть что-то в темноте и быстро мелькающих цветных огнях. В каждой кривляющейся пьяной девчонке пытается узнать Октавию и… вдруг узнаёт. Она, как и ожидалось, в тёплой компании порно-звезды Даста и его чокнутой подельницы, скачет под музыку и смеётся, а чёртов трансвестун вполне недвусмысленно лапает и свою подружку, и принцессу. Этого кошмара мягкое сердце Блица выдержать не может, и он, проверив, заряжен ли старый добрый пистолет, который выручил уже не из одной передряги, решительно двигает вниз с твёрдым намерением пристрелить на месте звезду, а принцессе в конце концов от души надавать по шее. Не успевает. Когда, наконец, проталкивается через толпу в самый центр зала, девчонки уже как не бывало. — Где Октавия? — кричит Блиц и чувствует, что руки трясутся от злости. — Октавия? Тут нет таких! — Смеётся Даст и, окинув его оценивающим взглядом, тут же начинает ластиться и лезть, потирается боком об него и стреляет глазами. — Но ты мне нравишься, могу сегодня побыть для тебя кем угодно, даже Октавией, если пожелаешь! От этих слов Блицу хочется блевать, и он, недолго думая, хватает звезду за волосы и вдавливает дуло пистолета ему под подбородок. Черри, не ожидавшая такого поворота, кричит что-то, но Энджел благоразумно выставляет руки вперёд, показывая, чтоб она не смела бросаться на Блица. — Где девушка, которая была с вами-идиотами только что? — Сто-о-о-ой… Так это ты тот урод, который кинул малышку Лиз? — Хрипит Энджел, запрокидывая голову, чтобы не так сильно тянули за волосы. — Зачем притащился? Ей и без тебя хорошо, оставь её в покое. Урод? Кинул? Лиз? Оставить в покое? Нет, он, конечно, урод, сомнений нет. Он, конечно, кинул. Октавия, конечно, поступила, как умная, назвалась другим именем. И, конечно, оставить её в покое тоже следовало, хоть и свыкнуться с этим почти невозможно. В последний раз он видел принцессу растерянной, отчаявшейся и разочарованной, да почти убитой после того, как он сам отверг её. Так надо было, так Столас приказал. Хотя Блиц понимал, что сам взрослый мальчик, мог ведь вырулить в другую сторону, если бы просто пораскинул мозгами, но нет — пошёл по пути наименьшего сопротивления, поплевал девчонке в душу, и Столас тут не при чём. А теперь принцесса, для которой только неделю назад весь её мир, весь Ад был сконцентрирован в Блице, считает его самого главным врагом. И это закономерно, он заслужил. — Ты ещё что-то вякать можешь? — Рычит Блиц. — Говори, где девушка, пока я твою смазливую рожу не снёс. — Да в туалет пошла… — выкрикивает Энджел и хватается за горло, когда его, наконец, отшвыривают в сторону. — Чёрт… Октавия, согнувшись над раковиной, пытается унять шум в голове и успокоить сердце, иногда подставляет руки под холодную воду, прикладывает к разрумянившимся щекам и брызгает на грудь, оттягивая ворот платья. Смотрит в зеркало на свое слегка расплывающееся отражение, мизинцем кое-как убирает осыпавшуюся тушь с нижнего века и встречается со своим собственным довольным взглядом, улыбается и смакует мысль, появившуюся только что. Всё ещё впереди. Может, Блиц был прав, когда говорил, что ей больше нечего делать, кроме как жить и радоваться. Может, сейчас как раз тот момент, когда стоит уже начать. Может, не зря она встретила новых друзей — нет, единственных друзей. Может, хватит уже представлять счастливыми Блица и Веросику. Может, пора представить счастливой себя. Но, стоит ей подумать о нём, как улыбка становится грустной, глаза уже не горят, да и танцевать не хочется. Спрятаться бы в каком-нибудь тёплом уютном местечке, например, в объятиях Блица, с ним всегда приятно и никогда не страшно, чуть-чуть помолчать, чуть-чуть поплакать, чтоб никто не видел, прижаться к нему и сказать, что он лучше всех, что ей никого, кроме него, не надо — стоило это сделать раньше, тогда бы он точно не выбрал Веросику. Она закрывает глаза и изо всех сил представляет именно это, да так ярко, что ей вдруг даже слышится его голос. А еще возмущённые крики девушек и грохот двери. — Пошли все вон отсюда по одной, живо! Октавия, ты что, блять, такое делаешь? Я с ног сбился, пока тебя, сраную путешественницу, искал. Да я чего только не передумал за последние сутки. Доехала? Не доехала? А, если доехала, то что? Украли? Избили? Отымели в какой-нибудь подворотне? По частям продали в конце концов? Нет, это определённо он, кроме него так орать никто не станет. Октавия трезвеет вмиг, вцепляется в раковину и глядит на него, всё еще не веря в то, что мысли могут так быстро материализоваться. Бойся своих желаний — воистину. — Да я чуть не поседел, пока представлял, что с такой, как ты, могло произойти тут после чистки! Да меня чуть удар не хватил… А ты… ты… — он машет на неё рукой и трёт глаза, в которых будто песка насыпали после нескольких суток почти без сна из-за неё же. Октавии приходит вдруг в голову дурацкая мысль, что он разочарован тем, что не увидел ни один из тех исходов, о которых говорил, и у неё даже вырывается тихий истерический смешок. Принцесса мычит что-то невнятное в ответ, жмётся у зеркала, по привычке пытается как-то занять руки, цепляется за завязки платья на поясе. Она против него — только что распустившийся цветок, самая нежная роза из сада Столаса, и Блиц понимает, что за этот испуганный взгляд, за эти глаза готов сдаться, да что угодно готов сделать, лишь бы только не довелось им видеть ничего плохого в этом мире. Ничего плохого в Аду. — Ладно, всё. Пошли отсюда, — уже мирно говорит он, опускает оружие и делает шаг к своему сокровищу. Вредное сокровище почему-то противится, мотает головой и отступает. — Никуда я не пойду с тобой. Со мной не пойдёшь? Виа… Ему хочется сказать: «Славная, дивная, желанная, восхитительная, светлая, любимая, звезда, голубка, как не потерять тебя?» Но Блицу таких слов за всю свою жизнь даже услышать было неоткуда, чтоб хотя бы повторить теперь глупой своей принцессе, да и Октавия, привыкшая к постам в вокстаграме, вряд ли оценит. Поэтому говорит он, как может, перед этим снова грохнув дверью, потому что кому-то снаружи приспичило в туалет: — Высочество, хватит выпендриваться. Я поступил, как скотина, признаю. Ты обиделась, ты показала мне всё, что хотела. Ты у нас вообще баба-кремень, жаль, что сразу не разглядел. Но теперь я понял, я пришел, считай, что даже извинился. Давай эти долгие разговоры немного перемотаем или отложим на потом, сейчас не то время и не то место. Поехали домой, Виа. Октавия еле-еле заставляет себя дослушать, она и так готова броситься к Блицу, уткнуться лбом в грудь и сказать, что поедет куда угодно, только бы с ним. Но вспоминает, что Энджел говорил о таком: Блиц через несколько дней или, в крайнем случае, недель должен приехать и просить прощения, и вот тогда соглашаться точно не стоит, потому что, спустя какое-то время, всё повторится. Поэтому рвать нужно сразу и навсегда, что Октавия и пытается сделать, снова шагнув назад и глядя прямо в глаза своему уставшему возлюбленному. — Я не хочу. — Чо? Дура, что ли? — Ничо! И нет, не дура! Прекрати уже обзываться. Ты хоть раз пробовал общаться, как человек, а не как быдло? — Быдло, значит, да? — С явной угрозой произносит Блиц и подходит к ней вплотную, давит, пугает. — Что ж ты тогда с быдлом связалась? И не мерзко было тебе, принцессе, с таким, как я? — Мерзко! — Выкрикивает Октавия. — Мерзко стало, когда поняла, что я и не нужна была тебе. И что не важно, принцесса я или нет, если для тебя всё равно Веросика лучше. А я такой, как она, никогда не стану, и стараться не нужно. Уйди, Блиц, тебя никто не звал сюда. Не хочу ни видеть, ни слышать тебя. Она изо всех сил толкает его, но не успевает и двух шагов сделать — он хватает её поперёк груди и спиной прижимает к себе, стискивая плечо. — Отпусти, бес, как ты смеешь прикасаться к особе королевской крови… — шипит она и кое-как пытается вырваться, щиплет его руку и карябает перчатку. — Помолчи, ну, помолчи уже, особа. Я ведь быдло, Виа, ты сама сказала, и я церемониться с тобой устал. А ты либо действительно тупая, либо не хочешь понимать: просто так я разве сюда мчался? Нахуй Веросику, я тебя — тебя! — из головы никак выкинуть не мог, как ни старался. Ты права, я тебе не пара, как и ты мне. И я понятия не имею, как мне быть дальше. Но я сделаю что-нибудь, я придумаю. Неделю без тебя был, и чуть не сдох. А как мне жить, если что-то случится с моей принцессой? Куда деваться, если вдруг не смогу просто посмотреть на тебя, когда захочу? Что делать мне в Аду, если не будет моего милого, маленького, красивого говнючего Высочества, а? — Шепчет Блиц ей в макушку, периодически касаясь губами её волос. Он верит в то, что действительно сможет что-то придумать, как-то переубедить Столаса, выпросить возможность хотя бы иногда быть рядом с принцессой. Блиц самым сильным себя видит только рядом с ней сейчас, и плевать, что потом надо сообщить принцессе, что он отвезёт её не в светлый мир девичьих грёз, а к отцу, который, хоть и любит свою бестолковую единственную дочь, но всё равно всыплет ей по первое число. Девушка вроде прислушалась, в руках уже не дёргается, льнёт сама и давит на его запястье, заставляя обнять крепче. — Я только Энджелу и Черри скажу, ладно? — Тихонько тянет она, смотрит на него, задрав голову и всё еще поглаживая по руке. — А то они волноваться будут. Ты меня у входа подождёшь? Я на минутку. Блиц хочет сказать, чтоб не смела и на шаг отходить, но принцесса оборачивается, приподнимается на носочках, кладёт теплые ладони ему на щеки, оставляет неловкий смазанный поцелуй возле губ, и в следующую же секунду исчезает. Он честно ждёт её некоторое время у входа, но в итоге чувствует, что Октавия слишком затянула с прощанием, так что чешет обратно и старается игнорировать многократно усилившуюся тревогу. Блиц почему-то даже не удивляется, когда возле лестницы на второй этаж видит всю святую троицу — Страйкера, Даста и Черри, а также Октавию, которая теперь смотрит на него, нахмурившись и скривив ротик. — Почему ты не сказал, что мой папа тебя прислал? — Виа, не прислал… — начинает Блиц, но чувствует, что любое оправдание с его стороны для принцессы сейчас будет выглядеть, как попытка загнать её обратно в комнатное четырёхстенное королевство. — Он чуть с ума не сошёл, когда ты пропала, и я сказал, что найду тебя. — Да что ты, Блиц, а у меня вот совершенно другая информация, — улыбается Страйкер и шагает вперёд, почти закрывая собой девушку. — Столас не только регулярно изменял своей жене (с тобой, кстати говоря), но и, когда она устала выносить это, велел ей убираться из дома одной, без её любимой дочери. Отобрать ребёнка у матери… — насмешливо тянет он. — По-моему это никуда не годится. — Страйкер, я в курсе, что его прошмандовка-жена заплатила тебе, так что можешь не выставлять себя борцом за семейные ценности. Это выглядит смешно! — Нет, это ты выглядишь смешно, Блиц! — Пищит Октавия, по глазам видно — вот-вот разревётся, даже отмахивается от Черри, которая пытается взять её за руку. — И ты смешон, но мне уже даже не весело. Зачем ты приехал? Наговорил мне всякого, чтобы я поверила, что не безразлична… чтобы ты, такой молодец, выполнил приказ отца, и ушёл опять? Тебе деньги мой отец пообещал? Ты за них так стараешься? Я не вещь, чтобы меня из рук в руки передавали за деньги! — Правильно, Лиззи, так ему! — Подвякивает Энджел. — Родись я девушкой и послушай такого же хмыря в своё время, давно был бы беременный и избитый на улице и без денег! — Ты заткнись вообще! — Рявкает Блиц. — Виа, никто и не относится тебе, как к вещи. Твой отец любит тебя и боится за тебя, я тоже. Тебе зла никто не желает. Просто поехали домой. Пожалуйста, Виа. — Очень впечатляющая речь, Блиц, — цедит сквозь зубы, Стайкер, сверкнув жёлтыми глазами. — Сейчас мы все тут разрыдаемся. Блиц до последнего надеется, что Октавия поведёт себя не как глупая девчонка, не как ребёнок и не как впервые сбежавшая из-под отцовского надзора принцесса. Но она поступает так, как должна — задирает нос, смотрит на Блица, не пряча ни обиды, ни разочарования. — Я поеду к маме, Блиц. Оставь меня. Всё равно ничего у нас не было и быть не могло. Бороться дальше легальными методами смысла нет, и Блиц решает не щадить принцессу, выложить ей всё — и то, что Страйкеру приказано было убить Столаса на фестивале, и то, что Столас сам велел сделать так, чтобы Блиц бросил принцессу, и то даже, что Веросика была лишь способом, отвратительным и глупым, но способом. — Октавия, да ты знаешь, что этот хрен, с которым ты собралась ехать к мамочке, чуть твоего отца не прикон… — Как же ты меня достал своим пустым трёпом! Блиц не успевает договорить, потому что чувствует, как грудь прошивает что-то горячее, слышит крик Октавии и на секунду видит саму принцессу близко-близко. Почему-то именно сейчас ему хочется видеть её как можно дольше. До слёз хочется. До боли хочется. Боль что, настоящая? И вспоминается вдруг какая-то ерунда — «Монополия», которая наверняка так и лежит в комнате принцессы под кроватью, диадема, которая всё ещё в кармане, фильм про пиратов и сова, названная Столасом Вторым. А потом кто-то забирает и принцессу, и свет, и звуки, и ненужные воспоминания, и, кажется, даже жизнь.

***

Она бьёт его так сильно, как только может, пока Страйкеру её возня не надоедает, и он не останавливает машину за городом и не хватает девушку за шею. Принцесса, придавленная больше взглядом, чем чужой рукой, вцепляется в его локоть, но Страйкер очень терпелив, и она в конце концов понимает, что пробовать сбежать бесполезно. — Хотите ехать связанной и с тряпкой во рту, принцесса Октавия? — Совершенно спокойно спрашивает он и, после того, как она дергает в сторону подбородком, разжимает пальцы. Она говорит ему: «Мерзавец, скотина, тварь, урод, вонючий бес, мусор, дерьмо, отброс». Когда он выслушивает всё и спрашивает, уж не от своего ли уже мёртвого возлюбленного она, девушка из высшего света, нахваталась такого, принцесса не сдерживает истерический визг, слёз не сдерживает, которые вдруг сами катятся по щекам, и — вытирай, не вытирай — не кончаются. Страйкер снова ждёт, смотрит на неё как будто даже с жалостью, но, разобрав среди всхлипов очередные оскорбления, говорит: — Вы бы ротик свой прикрыли, Ваше Высочество, мне же в принципе всё равно, куда везти Вас. Могу к матери, и получу от неё денег. Могу ещё куда-нибудь, и получу, может, даже побольше. А могу пристрелить Вас, как Вашего возлюбленного Блицо, если посчитаю, что денег у меня и так достаточно, а вот развлечений слишком мало. Я, знаете ли, человек настроения, так что в Ваших интересах мне его не портить. Минутку! Он выходит из машины, предусмотрительно закрывает, и Октавия видит в зеркало заднего вида, как Страйкер вытаскивает из фургона что-то, вернее, кого-то — беса Мокси из агентства Блица — швыряет его на асфальт и пинает в живот. — Ну, всё, поехали, Ваше Высочество, дальше они сами тут разберутся, без Вас и без меня. Нужно поскорее доставить Вас к мамочке. Октавия теперь понимает, что Блиц был прав, когда называл её дурой. Он, похоже, знал о ней всё, что должен был знать, и смеялся тоже не зря. Только теперь никому не до смеха. Ей так хочется вернуть всё назад, в тот момент, когда он обнимал и говорил такие слова, от которых у неё мурашки по спине бежали и такое волнение появлялось, что аж дышать было сложно. Хочется сказать тоже, как сильно она его любит. Если, конечно, он говорил всерьёз и Веросика не нужна, а нужна только она, принцесса. Да даже если и врал опять, всё равно он должен был быть живым, пусть хоть с Веросикой, пусть с кем угодно. Октавия вспоминает момент самый страшный, когда Блиц замер на полуслове, а она, поняв, что произошло, рванула к нему. Не успела, перехватил этот, которого Блиц назвал Страйкером, а Блиц умер. Нет! Так нет же, не умер! Он же бес, а не какой-то там человек. Да и людей тут нельзя убить земным способом. — Ты… Ты не мог убить его… в Аду нельзя умереть… — едва слышно говорит Октавия, но почему-то всё равно чувствует, что ничего хорошего её не ждёт. — Пули из ангельской стали вряд ли кого-то оставят в живых, — усмехается Страйкер. Принцесса вспоминает давний случай — Блиц однажды тоже угрожал ангельскими пулями, когда ничего подобного у него на самом деле не имелось. Только потом она узнала, что ангельскую сталь не так-то просто достать, а Страйкер такой же бес, как Блиц. Ему-то откуда их взять? — Нет, ты всё врёшь, — шепчет она, но на его непроницаемом лице сразу читает ответ — не врёт. — Зачем же мне врать, Ваше Высочество? — Он не получает ничего, кроме молчания, и включает радио, по которому Веросика, как назло, поёт какую-то печальную песню о потерянной любви. — Вы не против? Люблю её, поёт красиво.

***

Стелла внимает каждому слову дочери и не перебивает, когда та рассказывает всё, путаясь и прерываясь рыданиями. — Мам, его же можно спасти? Ну, можно ведь? Ты можешь? Или папа? Папа наверняка же… Октавия смотрит в глаза матери и равнодушие путает с сожалением. Понимает сама, что после ангельских пуль никто не выживает, что смерть — везде смерть, даже в Аду, и что никто, даже Столас, не в силах вернуть умершего. Ей хочется думать, что после этого Ада есть ещё один, в который и упал Блиц, и в который она готова рвануть за ним хоть сейчас. — Можно ведь хоть что-нибудь? Помоги мне, мам… — Я помогу обязательно. Надо же как-то исправлять то, что ты натворила. Принцесса получает такую пощёчину, что аж в ушах звенит, хватается за горящую щёку и замирает. Даже Страйкер, всё ещё стоящий в стороне, удивлённо вскидывает брови. — Ты вся в отца, Октавия. Я долго отказывалась верить, до последнего думала, что это просто сплетни. Но когда узнала, что ты связалась с бесом… С тем же самым бесом, ох… Такого позора Ад не видел. От тебя несёт алкоголем и грязью. Уйди с глаз моих. — Стелла делает знак кому-то из слуг, и Октавию, совсем не сопротивляющуюся, уводят. — Страйкер, теперь рассчитаюсь с тобой.