В моей смерти винить ее.

      — Чувствуете? — врач легонько уколол ногу Балана иголкой, ожидая реакции.       — Нет… — растерянно отвечает брюнет, которому было видно лишь глаза Тины, что наполнялись непонятной тревогой.       — И сейчас? — снова колет.       — И сейчас. Что это значит, доктор? — мужчина начинал заметно нервничать, не понимая, что это все значит.       Доктор начал шептать, что-то медсестре, а та быстро записывать. Тина подсознательно вцепилась в его руку и, казалось, нервничала в сто раз больше, чем сам Балан.       — Что я могу сказать… — выдохнул врач, — наши опасения во время операции подтвердились. Дело в том, что отломок одного из позвонков задел пару спинномозговых нервов… благодаря нейрохирургам из соседнего отделения, нам удалось сшить их и восстановить деятельность, но двигательная функция нижних конечностей какое-то время будет отсутствовать. Но не пугайтесь, это временно, главное, работать и не запускать мышцы, все будет хорошо. — доктор закончил свою речь, а двое в палате словно приросли к койке и стулу.       Тина открывала рот, не в силах ничего произнести, а Дан будто в принципе не расслышал слов доктора.       — Подождите… Я не могу… ходить? — переспросил певец, а его голос странно осип. — К сожалению, временно не можете. Скорость восстановления этой функции зависит от длительности и качества терапии. Ну и индивидуальность организма. К кому-то она возвращается через неделю, а кто-то борется месяцами. Но вы не один, уверен, жена вам поможет. — усмехнулся врач, а Тина дернулась, вспоминая слова медсестры и запись ее в карточке как «гражданской жены».       — Я… — хотела было вставить Тина, но доктор перебил.       — Я напишу вам список необходимых упражнений и процедур. Ничего сложного, главное в этом — система и упорство.       Дан непонимающе наблюдал за их разговором, и пытался понять, сколько же он провалялся в отключке?       Кароль, которая сама от него ушла, сейчас вдруг стала его женой.       Бред.       Балан слегка усмехнулся уголками губ, сомневаясь, что его могла бы огорчить такая новость.       Врач вывел Тину из палаты и упорно объяснял ей несколько минут, какие пить витамины, чем питаться, какие упражнения необходимы, и что обязательно нужно будет купить.       А она уже сомневалась, что не жена одному молдавскому артисту.       — Балан, я умоляю тебя, сотри эту кошачью ухмылку, — заходя в палату, она тут же заметила, как он хитро щурится и улыбается во все 32. — да, я сказала, что я твоя гражданская жена, чтоб тебе сделали, эту чёртову операцию. На этом закончим.       — Как скажешь, любимая. — сценически проговорил брюнет и засмеялся. — ладно, если серьезно… — попытался заглянуть в глаза, но Кароль старательно их отводила, — если серьезно, то спасибо, Тин. Что не оставила тут одного умирать. Мне так спокойно сейчас, когда ты рядом.       — На то они и друзья. — уж слишком грустной вышла ее улыбка.       Уж слишком часто она стала замечать, что слово «друг» из ее уст в его адрес откликается щемящим чувством досады внутри.       В палату снова входит врач и говорит о том, что через пару дней Дан сможет отправиться домой и работать над своим здоровьем самостоятельно.

***

      — А если это надолго, Тин? — как ребёнок потягивает Балан, но в глазах далеко не детская тревога и страх, — он же сказал, у всех по-разному.       — Прекрати нести чушь, Балан. Ну какое надолго? Все хорошо будет.       Это именно то чувство, когда хочется разрыдаться от незнания, от страха и безысходности, но ты видишь перед собой человека, которому наверняка хочется этого ещё больше.       И ты держишься, потому что нужна ему.       Ему нужна твоя поддержка.       Тина уже испытывала это чувство однажды и не знала, есть ли что-то хуже, чем видеть, когда в глазах самого родного человека угасает огонёк надежды. Сейчас это мельком проскользнуло между ними с Даном и она не могла не уловить этих нот минутного внезапного отчаяния.       Сейчас она твердо знала, что все будет хорошо, была уверена, но растерянность Дана последние пару дней не давала ей покоя.       — Сколько ты так ещё будешь возиться со мной? — простонал брюнет, когда она в очередной раз заставляла делать его ненавистную разминку.       — Сколько надо, столько и буду, помолчи, пожалуйста, и делай как показано. — строго выпалила Кароль.       Ее раздражала вся эта ситуация.       Раздражал факт того, что она должна не хотеть ему помогать, но все равно каждое утро приезжает и растирает ему спину и ноги, жутко смущаясь.       Ей должно быть все равно, ведь она сама так решила, но почему-то каждый вечер, приезжая домой, снова роняет слёзы в остывший чай.       Должна не хотеть всего этого.       Но пока не получается.       Зачем ей пытаться заглушить в себе эти чувства, когда их даже невозможно скрыть, она понять не могла, но все ещё отчаянно пыталась это сделать.       Боялась снова причинить ему боль, когда вновь покажется, что остыла, перегорела и больше ничего не чувствует.       Боялась сама себя, потому что за годы жизни с ним так и не смогла усмирить этот ураган внутри.       Так и не смогла полностью залечить разбитое когда-то вдребезги сердце.       Он смог ее отогреть, он смог снова заставить чувствовать, он смог к себе привязать, но полюбила ли она снова?       Была уверена, что да, но сейчас почему-то ставит это под сомнение.       Нелюбовь или все же страх, от которого столько лет не может себя избавить?       — Почему? — сквозь зубы цедит Дан, через силу стараясь правильно работать ногами, которые едва чувствовал.       — Господи, ну хуже ребёнка, честное слово! Сам не понимаешь? — вскипела Тина, но тут же смягчилась, понимая, что перегибает, — потому что не чужие друг другу люди, Балан, понял?       — Понял. — улыбается, а она выдыхает, стараясь наконец вырвать себя из самокопаний и навязчивых мыслей.       — Я маме твоей позвонила, Дан, она обещала приехать. — осторожно начала певица, а глаза Дана в миг наполнились гневом.       — Тина, ну кто тебя просил? Зачем? — он запустил пальцы в волосы, сильно переживая за состояние матери, зная ее к нему отношение.       Мама — это для Дана тот человек, которого он больше всех боялся расстроить, к чьим ногам готов был бросить целый мир, прекрасно зная, что ей совершенно это не нужно, чьи руки всегда были самыми ласковыми и тёплыми. И на чьих коленях он всегда засыпал мгновенно и сладко, хоть в 4 года, хоть в 44.       Ее объятия были редкими, но в них можно было утонуть с головой в тепле и заботе.       Поэтому сейчас он искренне боялся, как она отреагировала, насколько сильно переживала, плакала ли.       Заранее знал ответы на все эти вопросы и переживал ещё больше.       — Я ее успокоила, сказала, что последствия временны и скоро пройдут. Не переживай так, тебе вредно. — снова эта рвущаяся наружу забота, которую в такие моменты особенно тяжело в себе подавить. Рука неосознанно ложится ему на плечо и чуть сжимает.       Она рядом.       С ним.       Здесь и сейчас.       А почему, им обоим пока знать и понимать не обязательно.