Sugar-Free

      Коридоры клиники, где лежит Скотт, отчётливо пахнут смертью. Стайлз чует её, въевшуюся в стены, в паркетные доски нового пола и потолочные балки. Этот запах как впитавшаяся в старые половицы лужа кошачьей мочи. Можно затирать загаженное место спиртовыми растворами, можно использовать марганец, йод и соду, но стоит половицам намокнуть — вонь тут как тут. Так же со смертью. Ты смотришь на шикарные немецкие кресла, вдыхаешь апельсиновый аромат австрийского освежителя, но чувствуешь только её. Старую, сухую и мёртвую.       Словно прямо перед тобой стоит вырытый из земельной утробы труп.       Мама пахла так же. Заботливые, похожие на белых квочек медсёстры распахивали окна её палаты трижды в день, но это не помогало. Сладковато-гнилостным смрадом пропитался матрас, покрывало, мамины руки. Он пробивался сквозь ромашковый крем, сквозь лавандовое мыло, сквозь солнце и летний зной.       Так пахнет болезнь.       Отец заговорит об этом сам. Объяснит, что омеги — такие, как Стайлз — и альфы — такие, как отец — могут её чувствовать. Это будет первый раз, когда что-то в его взгляде и голосе до чёртиков напугает. И первый раз, когда липкая, по-желчному горькая мысль прокрадётся в его сознание.       Мамы не станет.       Врачи, конечно, будут говорить, что всё наладится.       «Ей нужны витамины», — скажут они.       Ей нужно солнце.       Ей нужно хорошее настроение.       Стайлз не верит ни единому слову.       Он послушно чистит яблоки, нарезая их кособокими дольками, он открывает шторы, чтобы впустить золотистый круг солнца, и рисует пионы на альбомных листах. Художник из него не очень, цветы получаются из рук вон плохо. Они похожи на инопланетян, а не на картинки в журнале «Садовник», потому что Стайлз не любит цветы. Зато мама их обожает. Ради неё он старается. Она это знает. Она находит в себе силы улыбнуться каждый раз, когда он несёт ей заляпанный краской лист. Тогда всё было не так уж плохо. Тогда при виде Стайлза она ещё улыбалась.       Потом это изменится. Потом Клаудию Стилински прооперируют, но это ей не поможет.       «Ты убил меня! Ты нахрен убил меня! Чудовище!»       Её привяжут к кровати и вколят четыре кубика феназепама. Её руки станут такими худыми и белыми, что синеватые вены будут напоминать карту рек.       Миссисипи.       Миссури.       Рио-Гранде.       Огромная, запутанная, выцветшая карта. На ощупь — пергамент. Страницы рассыпающихся от старости книг.       Медицинскую статью по нужной теме Стайлз найдёт, когда ему стукнет одиннадцать. Гугл расскажет, что мама могла бы жить. Клаудия Стилински могла бы никогда не узнать, что такое лобно-височная деменция, ей нужно было всего лишь сделать аборт. Короткая операция длиной в пять минут спасла бы ей жизнь.       Стайлз помнит, как туго свернулись внутренности в его животе. Как стало больно и страшно дышать.       Он перечитывал статью снова, и снова, и снова, пока строчки не запрыгали перед глазами.       Беременность беты уже фактор риска. Море возможных осложнений, тысяча противопоказаний. Врачи, должно быть, уговаривали её наперебой фразами в духе:       Мэм, вы должны жить.       Мэм, вы сформировавшаяся личность. Часть важной ячейки американского общества. Вашей жизнью не стоит жертвовать ради того, кто, возможно, никогда не станет порядочным гражданином и не оправдает ваших надежд. Выпейте таблетку, мэм. Сядьте в хирургическое кресло.       Отпразднуйте свой второй день рождения.       Клаудия Стилински сделала выбор и приняла его последствия. Теперь она лежит в деревянном ящике, на глубине шести футов под землёй. Рядом с ней покоится Ноа Стилински. На их надгробии выбито: «Вместе навсегда». А Стайлз сидит в клинике, где с тобой не заговорят, если твой счёт не превышает десять тысяч долларов, и листает брошюрку «Эструс: как избежать неприятных последствий».       История любит повторяться. Стоит потерять бдительность, как она подложит под твои ноги старые ржавые грабли. Стайлз не уверен, что переживёт ещё одни.       Когда он открывает брошюрку в двенадцатый раз, Мелисса трогает его за плечо.       — Милый, не купишь мне чай?       Она спокойна, собрана, а её голос и взгляд лучатся любовью. Словно это не Скотта сейчас вскрывают на холодном железном столе. Стайлз напоминает себе, что Мелисса — медик. Она привыкла видеть страшные вещи и копаться по локоть в чужих внутренностях, чтобы спасать жизни. Мелисса не растеряется, если человеку, стоящему рядом с ней, вдруг оторвёт руку или ногу. Она наложит жгут, вызовет скорую и скажет: «Держитесь. Всё будет в порядке».       — Эй, — Мелисса касается его лица так, словно на месте щёк у Стайлза ожоги четвёртой степени. Её руки пахнут чистотой и вишнёвым мылом.       Стайлз представляет себя на съёмочной площадке, представляет режиссёра, дающего команды, которые следует строго выполнять.       «А сейчас улыбнись, Стайлз. Будь поддержкой и опорой, Стайлз».       — Да, Ма. Конечно.       Родители всегда знают, когда ребёнка нужно отвлечь. С отцом было так же. Он устраивал Стайлзу бесконечный марафон от кофе-автоматов до автоматов со снеками и обратно, от больничного кафе до киоска с прессой, за дешёвыми газетами и парочкой журналов. Мелисса это знала. Возможно, даже видела. Вся их маленькая семейная драма разворачивалась у неё на глазах.       И иногда, нет-нет, да проскальзывает в ней что-то от отца. Нечто в жестах, словах и в любви. Временами она напоминает его так сильно, что боль пережимает Стайлзу дыхательные пути.

***

      В кафетерии ему говорят: «У нас акция».       Говорят: «Возьмите пирог с почками и получите в качестве бонуса мятный эклер».       Стайлз чувствует себя так, словно в его груди что-то застряло. Что-то, что нельзя ни выдохнуть, ни выкашлять. Он смотрит на улыбчивую девчушку-кассира, и её лицо похоже на резиновую маску. Такие же сейчас надеты на всех людей вокруг. Такими Стайлз видит каждого из них.       Он качает головой. Говорит, что возьмёт два чая с собой и ничего — в довесок. Девушка просит подождать. За её спиной играет радио. По телевизору крутят экстренные новости без звука.       Стайлз наблюдает, как диктор сосредоточенно открывает рот, и берёт табличку с цифрой пять. Он садится за столик, рассчитанный на двоих, продолжая пялиться в телевизор. С такого ракурса ведущий похож на порноактёра, просящего дать ему член.       Всё вокруг кажется Стайлзу ненастоящим и оглушающе мёртвым. Люди. Звуки. Запахи.       Ущипните его за плечо. Сломайте ему пару пальцев. Ударьте в гонг над его головой, чтобы кровь полилась из ушей.       От внутренней тишины у Стайлза лопаются барабанные перепонки, и всё вокруг кажется мутным, словно под слоем полиэтиленовой плёнки. Люди, стены, столики и маленькие аппетитные булочки — всё выцветает, как краска с оставленного на солнце чека. Ни буквы не разобрать.       Стайлз видел на территории клиники маленькую часовню, построенную, должно быть, для безнадёжно больных или безнадёжно отчаявшихся. Стайлз не знает ни одной молитвы, но думает, что нашёл бы слова. Стайлз думает, что сейчас самое время попросить небо о помощи.       Один человек когда-то сказал ему, что надежда и вера — одни из лучших вещей, случившихся с человечеством за всю эволюцию сознания.       Стайлз знает, что всё это — сплошное враньё, фантик, обернувший банальную попытку справиться с отчаяньем. Но если есть хотя бы маленький, крохотный шанс, одна миллиардная единицы, что это поможет Скотту выкарабкаться, — он готов рискнуть.

***

      Стайлз несёт стаканчики предельно осторожно, стараясь не расплескать пахнущий бергамотом кипяток. Ему приходится притормозить у окна и использовать подоконник вместо столика, потому что мобильник разрывается вибрацией с такой силой, что становится неприятно.       Айфон здоровается с ним голосом Дерека. Айфон спрашивает: «Как всё идёт?», и Стайлз отвечает ему: «Неплохо».       По громкой связи объявляют, что некоего Хендрикса ждут у регистрационной стойки.       — Где ты?       — В гипермаркете. Выбираю занавески. Окна в твоём лофте делают из меня эксгибициониста, и я боюсь, что ещё немного, и я начну раздеваться на публике.       Дерек молчит. Его молчание красноречиво говорит, что шутки Стайлза сидят у Дерека где-то на уровне диафрагмы.       — Я не заставляю тебя объяснять, что происходит. Пока что. Но если я могу чем-то помочь…       — Охлади свой альтруистический пыл, дружище. Я же сказал — всё в норме. Стайлз не дама в беде, Стайлза не нужно спасать, окей?       Дерек молчит. Стайлз слышит фоном чей-то смутно знакомый голос:       — Мистер Хейл, совещание скоро начнётся. Вас ждут.       Стайлз чётко видит, как Дерек сидит в своём кабинете на сто пятидесятом этаже такого-то небоскрёба, щекочущего пузо облакам. Перед ним чашка кофе и стопки важных документов, за его спиной расползается урбанистический пейзаж. Он устал и задолбан жизнью. Идиоты-подчинённые просрали все сроки, дедлайны горят, как леса Сибири, и всё идёт не так, как нужно. Стайлз его понимает. От и до понимает.       — Вам пора, мистер Хейл, — говорит он.       Пауза длится так долго, что Стайлз готов сбросить звонок. Но Дерек произносит: «Мы вернёмся к этому разговору. Позже» — и кладёт трубку первым.       — Обязательно, мистер Хейл, — говорит Стайлз молчаливой пустоте перед собой. — Как вам будет угодно.

***

      Стайлз ставит стаканчики на подлокотник дивана, садится рядом и берёт руку Мелиссы в свою, отстранённо замечая, что пальцы у неё ледяные.       — Спасибо, ребёнок.       — Извини. Он немного остыл, и знаю, ты терпеть не можешь бергамот, но другого у них не было, только кофе. Может, принести тебе кофе, хочешь? У них есть мятный латте, капучино, ристретто, лунго, допио и…       — Не нужно. Всё в порядке.       Всё нихрена не в порядке, но Стайлз кивает. Он не собирается разрушать уютную, сладкую ложь и сжимает ладонями Мелиссы бумажный стаканчик размера гранде. Она подчиняется. Она не делает ни глотка. Её взгляд сосредоточен, но пуст, словно перед ней не дверь операционной, а поле боя и сотни раненых, а значит — потенциально мёртвых солдат. Она выглядит как человек, у которого много работы. У которого бессонные ночи, тысячи дедлайнов и миллион начальников. Выражение её лица говорит: «Не время расслабляться». Её прямая спина и сведённые от напряжения пальцы твердят: «Не время плакать и причитать. Сначала дело, потом — эмоции».       Им остаётся только ждать. Надеяться. Пить чай, который на вкус как разбавленная моча, и снова ждать.       Стайлз ждёт. Стайлз глотает янтарную жижу, не чувствуя вкуса. Он крепко держит Мелиссу за предплечье, не разрывая тактильный контакт ни на секунду. Стайлз даёт ей немного спокойствия, щепотку утешения. Даёт всё то, что нужно матери, которая, возможно, вот-вот потеряет единственного сына. Возможно, Мелисса старается сделать то же самое, когда прижимается плечом к его плечу. Они утешают друг друга без слов, без единого движения, а потом в их уютный мирок вторгается запах грейпфрута. Мелисса не поднимает головы. Мелисса не реагирует на него, потому что не чувствует. В отличие от Стайлза.       — Ты не позвонила мне.       Ни слова приветствия. Ни капли участия. Каждый произнесённый слог будто вбивает в промёрзшую землю сваи.       Стайлз поворачивается к Мелиссе, но она отнюдь не выглядит потрясённой. Её ответ звучит равнодушно и сухо:       — Я пыталась. Ты не отвечал на звонки.       — Потрясающе. Мой сын лежит на операционном столе, а всё, что я получаю, — оправдания.       Сегодняшний Рафаэль не особо отличается от того, которого Стайлз видел лет пять назад. Всё та же армейская выправка, всё тот же разворот плеч, всё то же неприятное, скептичное лицо. Рафаэль смотрит на вас так, будто вы облажались. И не просто облажались, а напортачили по-крупному. Подвели отчизну, президента и заодно насрали Рафаэлю на самый любимый коврик. Именно так он смотрит на Мелиссу прямо сейчас.       — Райан решил, что ты будешь снова требовать денег.       С губ Мелиссы срывается истерический смешок. Это больше похоже на спазм или кашель.       — Требовать? Он ведь в курсе, что я просила помочь Скотту?       Рафаэль отвечает: «В курсе». Рафаэль говорит: «Но мы планируем купить домик на побережье в этом году».       «Мы планируем» на самом деле означает «так пожелала левая пятка Райана».       Можно говорить прямо так: «Левая пятка Райана пожелала встречать рассвет у Тихого океана».       Или: «Левой пятке Райана захотелось гулять по тёплому песку».       Вы ни за что не ошибётесь.       Потому что существует тысяча и одна вещь, которую различные части тела Райана захотели и в которой Рафаэль не смог ему отказать. Потому что истинным в принципе не отказывают, даже если они позвонят в три ночи и попросят закопать чей-то труп. Разумеется, Райану плевать на то, что когда-то у Рафаэля была семья, что он когда-то кого-то любил.       Истинный — индульгенция для всех инстанций. Право зачеркнуть и сжечь на мусорной свалке прошлую жизнь. Даже здесь, рядом с бывшей женой, рядом со своим возможно умирающим сыном, Рафаэль не сдерживает нежности, зовя омегу по имени.       Стайлз вот-вот вывернется наизнанку.       Если сделать глубокий вдох, то в запахе старшего МакКола становятся очевидны терпкие нотки лаванды. А если закатать ему правый рукав, то там, над ремешком часов, вы увидите бледный шрам от укуса. Метка, которую Райан оставил в одну из их совместных течек. Если верить статистике, то в первую.       — Ясно.       — Я не смог бы дать такую сумму в любом случае. Ты просила невозможного. Я и так сделал больше, чем нужно, когда помог оплатить аренду за дом.       — Понятно.       — Но, как вижу, вы нашли выход. — Взгляд Рафаэля задевает Стайлза, пачкая его пренебрежением. — Ты всё же прислушалась к моему совету, раз Стайлз перестал пить подавители. Хорошо. Я знал, что ты можешь быть благоразумной, когда захочешь.       Мелисса сминает стаканчик в руке с такой силой, что чай выплёскивается на её ладони, колени, растекается золотистой лужей с запахом бергамота прямо на сверкающем чистотой паркете.       Они ещё не начали ругаться, но Стайлз уже устал это слушать.       — Мистер МакКолл, можно на пару слов?       Стайлз поднимается с дивана, но Мелисса хватает его за запястья. Её пальцы держат так крепко, будто он висит на краю обрыва. Полукружья ногтей впиваются в кожу, но Мелисса будто не замечает.       — Стайлз, сынок, не нужно.       — Всё в порядке, Ма. Мы просто поговорим. Обещаю, никакого криминала.       Она смотрит на него с сомнением. Рафаэль — с мрачным равнодушием.       — Недолго, ладно? — Мелисса отпускает его, проводя напоследок ладонью по ткани байки. — Ты нужен мне здесь.

***

      — До сих пор зовёшь её «Ма»? Я думал, ты из этого вырос.       Рафаэль хмыкает. Стайлз воспринимает его слова фоном, как повтор крайне скучного ситкома.       — Слушайте, — прямо говорит он, как только они заходят за ближайший угол, — она ведь была вашей женой. Вы ведь её когда-то любили. Так может наскребёте немного эмпатии ради своей семьи и забудете ненадолго о своём сиятельном супруге?       — Бывшей семьи.       — Да? Всегда думал, что дети бывшими не бывают.       Рафаэль хмурится, потому что тон Стайлза ему не нравится. Правильнее было бы сказать, сам Стайлз ему не нравится, но Стайлзу сейчас плевать на корректность формулировки.       — Оставь дешёвую патетику своим малочисленным друзьям, — Рафаэль слегка кривит губы, выражая весь спектр своей неприязни. — Сомневаюсь, что кто-то вроде тебя сможет понять меня.       — Не-а. Я даже пытаться не буду. Но, серьёзно? Помощи от вас никто не ждёт, так можете хотя бы не говниться? Пожалейте сотрудников клининговой службы. Они же запарятся здесь всё после вас отмывать.       — За кого ты меня принимаешь? Думаешь, можешь говорить со мной так только потому, что ты омега?       Возможно, он ждёт, что Стайлз испугается. Но Стайлз думает только о том, как же он заебался.       — Это, вроде как, очевидно. — Он не пытается удержать едкий, как щёлочь, сарказм. — Я могу говорить с вами так, потому что вы мудак, сэр.       Рафаэль нападает мгновенно, хватает за грудки и тянет на себя так резко, что дыхание Стайлза на секунду сбивается. Он щурится, глядя на бывшего отчима с откровенной злобой.       Рафаэль — гончая, готовая кинуться. Готовая разорвать обидчика безо всякой команды. Это значит, что Стайлз зацепил глубоко. Настолько, что маска федерала поплыла.       — Я в курсе, что у тебя проблемы, Стайлз, — цедит Рафаэль, наконец-то начиная терять терпение. — Но лично я не имею к ним никакого отношения. Как и все остальные. Пора бы повзрослеть, начать следить за языком и думать, с кем и когда говоришь.       — Учту ваш совет, сэр. Обязательно ему последую, как только вы перестанете быть таким куском говна.       Рафаэль всё ещё держит. Металлические зубчики разошедшейся молнии врезаются Стайлзу в горло.       — Понятия не имею, что Скотт и Мелисса в тебе нашли. Прошло пять минут, а твоё ребячество уже начинает меня утомлять.       — Так пожалуйста, катитесь отсюда на хер, мистер МакКолл, никто не держит. Переутомление, знаете ли, опасно для нервов, сна и потенции. Последнее Райан вряд ли оценит.       Улыбка у Рафаэля отвратительная. Как будто кто-то сделал на его лице разрез скальпелем, да так и оставил, чуть зашив по краям.       — Знаешь, что забавно? Слышать такое от шлюхи.       Стайлз бьёт его быстро, прицельно и не раздумывая. Вот Рафаэль улыбается. Вот кулак Стайлза врезается в его нижнюю челюсть. А вот костяшки опаляет боль. Всё это — за секунды. Стайлз не успевает подумать о том, что бить людей плохо или что Рафаэль — агент ФБР, а значит, у Стайлза могут быть проблемы.       Он бьёт, и в голове ни единой лишней мысли.       Рафаэля мотает в сторону. Стайлз вложил в удар недостаточно силы, чтобы тот упал, но это и ни к чему.       Выплеск гнева работает. Стайлз не чувствует больше ни злости, ни раздражения. Всё, что осталось, — слепящее чувство удовлетворения.       Медсестричка, пробегавшая мимо, бросается их разнимать с таким энтузиазмом, будто перед ней сцепились два альфы в период гона.       Она подбегает к Рафаэлю с криками: «Сэр, вам помочь, сэр? Мне стоит позвать охрану или вызвать полицию?» Она едва достаёт ему до плеча, но прячет его от Стайлза, пытаясь заслонить собой.       Рафаэль ухмыляется разбитым ртом. Кровь стекает по его губам, пачкает подбородок, приходится прижать к нему ладонь, чтобы не запачкать костюм.       — Неплохой удар, Стилински.       — Спасибо, мистер МакКолл. А теперь сделайте всем одолжение, свалите отсюда, сэр.       Медсестра подхватывает посыл, говорит что-то про смотровой кабинет и обработку ссадины. Она теряет к Стайлзу интерес, как только Рафаэль объясняет, что не нужно никого вызывать, у них простые семейные разборки. Они друг друга не поняли, как болельщики разных футбольных команд.       Стайлзу помощь никто не предлагает, так что он натягивает рукав пониже, прижимая его край прямо к сбитым костяшкам, и стирает пару кровавых капель. Он наблюдает, как старший МакКолл уходит, и возвращается к Мелиссе.       Боли Стайлз не чувствует.

***

      Когда дверь операционной открывается, Стайлз задерживает дыхание.       Кто-то чистит дуло. Кто-то заряжает пистолет. Кто-то направляет его прямо на тебя.       Это русская рулетка. Вдох-выдох-вдох-смерть.       Нейрохирург выглядит таким уставшим, словно это ему вскрыли череп и ковырялись там двенадцать часов. Он молчит так долго, словно они на каком-то сраном ток-шоу, где ведущий обязан выдержать театральную паузу, прежде чем назвать победителя.       Софиты направлены на него. Внимание направлено на него. Он в этот миг центр Вселенной Стилински.       Три, два, один, жмите на спуск!       — Операция прошла успешно. Состояние стабильно-тяжёлое, — говорит врач голосом смертельно уставшего человека. На его лбу блестят капли пота, а под глазами залегли мешки необъятных размеров. — Мы переводим его в реанимационное отделение. Какое-то время нам придётся продержать его в медикаментозной коме, чтобы спал отёк. Мы сделали всё возможное. Остальное зависит только от него. Миссис МакКолл, я бы хотел обсудить детали терапии. Жду вас в своём кабинете.       — Да. Конечно.       Несколько секунд они сидят не шевелясь. Стайлз боится, что одно неосторожное движение, и всё окажется сном. Что он откроет глаза и услышит, что Скотта больше нет. Но время тянется, а наваждение не проходит.       Скотт жив. Скотт жив. Скотт поправится.       Стайлз жмурится, прячет в ладонях лицо. Он чувствует себя, как человек, которого спасли из-под завалов. Словно до этого момента он держал на спине вес сотен бетонных плит, стекла и металла, а сейчас его вытащили. Его спасли. Ему предлагают горячий чай, ему растирают замёрзшие руки, его ноги заворачивают в тёплый плед. Собака-спасатель лижет его лицо. Она учуяла. Нашла среди бетона и пыли.       Мелисса обнимает, прижимает к себе, но Стайлз не находит в себе сил взглянуть и обнять в ответ. Она целует его макушку и повторяет: всё наладится.       Теперь-то уж точно. Наверняка. Иначе быть просто не может.       Стайлз кивает, соглашаясь с каждым её словом. Теперь — точно. Иначе — не может.       — Мне нужно идти. Дождись меня, ладно?       Стайлз снова кивает. Когда Мелисса уходит, когда стихают её шаги, в нём щёлкает предохранитель. И Стайлз отключается от реальности.

***

      Чуть позже Стайлз провожает её до гостиничного комплекса. Они идут через парк, огромный, ухоженный и красивый. Деревья — раскидистые дубы и тонкие ясени — высажены в шахматном порядке. Их кроны напоминают трепещущие изумрудные облака. Вокруг них по-особенному летне пахнет свежестью. Стайлз думает, что большая их часть, должно быть, пережила половину пациентов этой клиники. Но теперь это его не беспокоит. Больше нет.       Мир в эту минуту кажется потрясающим. Стайлз чувствует запах остывающей листвы, ещё тёплой коры и скошенной зелени. Запах смерти, медикаментов и простерилизованных халатов остаётся заперт в стенах больницы.       — Ты не сказала, что просила Рафаэля о помощи.       — Я позвонила ему, как только узнала об аварии. Скотт его сын, Стайлз, — мягко напоминает она, — Раф имеет право знать, что с ним случилось. К тому же у него есть связи, положение, средства. Я надеялась, он сможет помочь. Он не смог. Но это сейчас не важно.       Она останавливается. Стайлз делает несколько шагов вперёд по чистой инерции, прежде чем понимает, что идёт по тропинке один. Мелисса дожидается, пока он вернётся, пока встанет так близко, что увидит отражение заката в её глазах.       — Ты спас его, — говорит она медленно и чётко. — Ты спас Скотта, Стайлз. Вот что имеет значение.       — Он сделал бы то же ради меня.       Стайлз говорит это вовсе не потому, что так принято в говённых мелодрамах. Он просто констатирует факт.       «Если ты прыгнешь, я прыгну тоже. Давай, я здесь, на краю. Толкни, раз хочешь умереть».       «Я рядом, Стайлз. Я рядом, если нужен тебе».       Стайлзу нужно вернуть долг. Мелисса права. Только это имеет значение.

***

      Как только он сваливает из больницы, то ловит такси и едет в ночной бар-клуб, который помечен навигатором как «ближайший».       Ему нужно напиться. Нужно накидаться в такое говно, чтобы Земля крутанулась против своей оси и всё размазалось кашей в её кружении.       Ему не нужны друзья. Не нужны сочувствующие или, упаси боже, жалеющие взгляды. Только одиночество и обжигающий глотку старина Джек.       Через пару дней вступит в силу запрет. Через пару дней его организм начнёт очищаться, избавляться от шлаков, токсинов и всего, что может навредить. В этот период Стайлз должен ему помогать. Мыть руки, пить витамины и расслабляющие сборы. И не притрагиваться к алкоголю. Не курить сигареты.       Это — его последний глоток свободы. Его праздник. Его прощание. И, возможно, прощение.       До течки остаётся чуть больше двух недель.