Sugar-Free

      Воздух здесь пропитан синтетикой, никотином, ещё дешёвыми духами и потом. Танцующая толпа похожа на фреску из кабинета Сатаны в «Адвокате дьявола». Вечно движущаяся, вечно совокупляющаяся. Здесь никому нет дела ни до кого и всем плевать, кто такой Стайлз, откуда пришёл и что принёс с собой. Заткнутый за пояс дезерт игл пятидесятого калибра? Цветастые блистеры с экстази в карманах?       Всем насрать. Всем, кроме бармена. Он устал. Ему явно недоплачивают. Это место похоже на разноцветную клоаку, в которой он работает сутки через двое. Стайлз пытается угадать, сколько ему лет. Бармен поднимает голову и смотрит на него, как Линкольн на рабовладельческий строй. Он говорит:       — Тебе есть шестнадцать?       Стайлз отвечает: «Мне сорок три» — и протягивает водительские права.       Отлично. Теперь бармену тоже плевать. Его миссия выполнена. Он может не бояться штрафа за то, что споил малолетку, или того, что его посадят, если малолетка вдруг окочурится от интоксикации алкоголем.       Если вы совершеннолетний, то можете делать что хотите. Жить под мостом? Да пожалуйста. Сдохнуть от передозировки в двадцать один или расползаться куском водянистого сала перед телевизором? Вперёд. Америка — свободная страна. Если тебе исполнилось восемнадцать*, можешь жить, как хочешь. Никто не станет задавать тебе лишних вопросов. Никто не спросит: «Как вы оказались в этой вонючей выгребной яме, мистер?»       Всем плевать.       Продавцам в круглосуточных супермаркетах плевать, что будет с лёгкими человека, выкуривающего по три пачки в день, или с печенью того, кому они продают дешёвое пойло каждый божий день. Они не должны о таком думать. Пусть этим занимаются медики, диетологи и наркологи.       Холестериновые бляшки на сосудах. Яд в баночке пепси. Инфаркт-тромбоз-инсульт. Куча дешёвого шлака, который впаривает реклама и который дети клянчат у своих родителей, пока не начнут зарабатывать сами.       Это круговорот равнодушия в природе. Сияющее солнце капитализма.       Так что бармен не задаёт вопросов, когда Стайлз заказывает виски. И ещё. И ещё. И снова — пару стопок.       Он не особо наслаждается выпивкой, не мешает градусы, и ему насрать на вкус того, что он пьёт. Стайлз здесь не за изысками, так что его развозит быстро. Он весь день почти ничего не ел, мало пил и много думал. Его мозг сейчас похож на натруженную мышцу, которую хочется натереть согревающей мазью и завернуть в шерстяное одеяло.       Алкоголь — это обезболивающее. Успокоительное. Это релаксант. А случайный бар — идеальное место для самолечения. Стайлз вертит стакан в руках, наблюдая, как бармен обслуживает другого забулдыгу. Тому, похоже, совсем хреново. Он плачет и что-то несвязно говорит. Его костюм помят. Его жизнь разрушена. Его глаза воспалённые, больные, а взгляд их слепой и мутный. Стайлз думает, что однажды, через много-много лет, может выглядеть так же. Если доживёт.       — Ты один?       Стайлз медленно поворачивает голову. Он уже прилично набрался, и тело ведёт в сторону.       — Не-а. Мой бойфренд сейчас в сортире. Небольшие проблемы с индийской кухней.       Терпкий одеколон, солёный пот и кафрский лайм.       Альфа.       — Хочешь, подменю его?       — Спасибо, я пас.       Похоже, ему пора. Он уверен, простого отказа хватит, но похоже, Стайлз исчерпал на сегодня лимит чудес. Альфа предлагает угостить его. Предлагает потанцевать, поговорить и показать небо в алмазах. Альфа перекрикивает басы: «У моего друга вечеринка. В его доме есть классное джакузи. Потрясающая вещь. Спецзаказ, прямиком из Кореи». Альфа говорит: «Она может тебе отсосать. Если закинуться кислотой, ощущение такое, словно ты долбишь в рот саму вселенную».       Стайлз слушает, слушает и слушает. А когда альфа наконец затыкается, он расстёгивает байку и оттягивает ворот футболки, демонстрируя метку.       — Чувак, — повторяет Стайлз, — я же сказал, что не один.       Альфа выглядит как пассажир самолёта, которому сказали, что его место занято. Произошла страшная, страшная ошибка, авиакомпания покроет все расходы, принесёт свои извинения, оплатит вам гостиницу, но сегодня — сейчас — вы никуда не полетите.       — Проблемы?       Бармен подходит к ним ровно в ту секунду, когда альфа решает, хочет ли закатить скандал. Он оценивает риски. Просчитывает варианты. Затем говорит: «Никаких» — и поднимает руки, словно в знак примирения. На его лице прорезается кривая ухмылка. Так улыбаются люди, привыкшие получать своё. Они будут скандалить с вами у кассы магазина. Они заставят позвать менеджера ресторана, если суп, по их мнению, недостаточно горяч, и испишут жалобную книгу ровным, убористым почерком, начиная с описания паршивого обслуживания, а заканчивая мерзким цветом волос официанта. От таких не отделаться вежливостью, потому что всё это — стиль их жизни. Они ловят со словесного дерьма кайф, как адреналиновые наркоманы — от экстремальных видов спорта.       Стайлзу говорят: «Кажется, тебе уже хватит, парень. Есть кому позвонить?» Этот вопрос означает «есть кому дотащить твоё пьяное тело до дома и не потерять в процессе?».       Стайлз отвечает: «Да. Да, есть».       Стайлз думает о Скотте, когда говорит эту фразу. Он хочет сказать: «У меня есть друг, который может пойти со мной среди ночи в лес искать свежий труп», или «у меня есть брат, который поможет мне закопать это тело», или «у меня есть тот, кто будет рвать за меня свою и чужие жопы».       Но Стайлз ничего не говорит. Бармен уходит к другому страждущему. На бутылках с бухлом должны писать «Средство от всех невзгод». На барах нужно вешать баннеры «СМЕШАЕМ ВАШ ПЕРСОНАЛЬНЫЙ АНТИДЕПРЕССАНТ». Водка, текила, ром, трипл-сек и джин избавят от суицидальных мыслей. Спасут от депрессии. Заменят визит к психологу и десятки, десятки колёс.       Стайлз думает, что это место похоже на лимб. Или психиатрическую больницу, где пациентам разрешают творить всё, что захочется. Атмосфера — мешанина эмоций, слёз, секса и горя. Кто-то рыдает. Кто-то просит прощения. Кто-то сосёт немытый хер в туалетной кабинке. А Стайлз вот празднует своё второе рождение. Но ему правда пора.       Он достаёт телефон, набирает экстренный номер и говорит:       — Можешь меня забрать? Чувак, я в говно, сам не дойду.       О том, что с некоторых пор этот номер принадлежит не Скотту, а Дереку, Стайлз вспоминает, когда слышит его голос.       — Где ты?       «Во что ты ввязался, бро?»       — Бля. Прости. Ошибся номером.       Музыка перекрикивает его. Музыка разрывает сказанные им слова на несколько невнятных слогов.       Стайлз не может говорить яснее, у Стайлза внутри ворочается ледяная, скользкая змея. Металлический шланг, обтянутый резиной и облитый сернистым топливом.       Психологи называют это «Дежавю». Ложное ощущение повторяющихся событий. Ощущение, что когда-то где-то это уже случалось. Словно ты был здесь, в этой самой точке. Момент необязательно значимый. Вы можете просто пить чай на веранде, любоваться закатом, наслаждаться первым поцелуем или сидеть на скучном уроке. А потом оно пронзит вас. Пройдёт стальной спицей вдоль позвоночника.       Это уже случалось.       Пресный чай. Глянцевый закат. Бабочки в животе или вяло текущие сорок минут.       Всё это было.       Вы это видели, слышали, осязали и обоняли. Ощущение схожести длится секунды, а потом блекнет, оставляя после себя мутную, как лужа бензина, тревогу.       Стайлз слышит голос Дерека.       Стайлз слышит голос Скотта.       — Я приеду. Просто скажи, где ты сейчас?       «Боже, Стайлз, мы же договорились, что ты туда не сунешься».       «Чувак, можешь просто забрать меня? Без нравоучений. Хоть раз».       Это три простые буквы. Три не менее простых слова.       А — алкоголь.       В — вечеринка.       О — опустошение.       Алкогольное опустошение на чужой вечеринке вместо лозунга и «ты обещал не ходить» вместо упрёка. Ливень в качестве фона. Ссора, как финальный аккорд.       Стайлз вспоминает, вспоминает и вспоминает. Это неконтролируемый процесс: плёнка памяти разматывается, как магнитные ленты старых кассет.       Чарли был неплохим парнем. Из тех, кто всегда говорят: «Здравствуйте, мэм», желают хорошего дня на прощанье и переводят через дороги старушек. Старушки растроганно утирают слёзы и говорят вот эту самую фразу: «Ты такой хороший мальчик».       Действительно хороший.       Просто когда тебе восемнадцать, ты альфа, а у омеги, с которым вы мило общались, вдруг сорвало подавители, ты потеряешь контроль. Не потому, что ты моральный урод, просто дерьмо случается. Ты забудешь и о совместном проекте по биологии, и о скучнейшей конференции по мировой истории, которую вы прогуляли, прячась в пустом спортивном зале. У тебя снесёт планку. Так бывает.       Стайлз отлично помнит, как врезал ему под рёбра, а потом — по яйцам, как выпрыгнул из окна второго этажа, едва не поломав ноги об идеально подстриженный газон. Он помнит, как брёл вдоль ночной дороги, набирая номер Скотта и пытаясь стереть закоченевшими пальцами капли дождя с экрана смартфона.       Стайлз уже знал, что услышит. Знал, что Скотт скажет. Что-то в нём смутно верило, что в этот раз Скотт промолчит, но Стайлз садится в машину, а Скотт начинает говорить.       «Ты должен помнить об ответственности, Стайлз. Ты должен думать о безопасности, Стайлз. Может, стоит наконец поступать правильно, Стайлз? Может, стоит слушать своего лучшего друга, когда тот говорит?»       Иногда Скотт похож на своего отца гораздо больше, чем думает.       Но Стайлз слушает. Он ведь слушает. У него адски болит голова, бухие в жопу черти танцуют под черепом румбу, а он внимает каждому слову. Скотт беспокоится. Он хочет, как лучше, и это — его единственная мотивация. Скотт зол, потому что Стайлз не послушал, потому что нарушил обещание, потому что впервые за сотню лет их знакомства Скотт, а не Стайлз, оказался прав.       Но у Стайлза болит голова, но у Стайлза температура от просроченных таблеток и грязный комок где-то под рёбрами.       Он знает — стоит просто смолчать. Стайлз знает и знал всегда: всё, что Скотт делает, он делает из любви и щенячьей верности.       «Засунь язык в жопу и молчи», — мягко советует разум. А Стайлз открывает рот и говорит:       — Может, мне нужен другой лучший друг? Может, мне нужен кто-то, кто не будет читать нотации, а просто поможет?       Стайлз слишком взвинчен. Он знает, что нужно остановиться, выдохнуть и подумать, но его несёт. Его грязь выливается на Скотта в поистине космическом масштабе.       Целое озеро грязи. Целый океан, умирающий от передозировки пластика.       На скользкой дороге нужно быть предельно внимательным. Когда лобовое стекло заливает водопад, любая мелочь становится фактором риска.       Крики Стайлза.       Злость Стайлза.       Разочарование Скотта.       Им нужно просто притормозить. Встать у какой-нибудь разбитой обочины и проораться. Так было бы правильно.       Он должен был сказать Скотту, как его любит. Что Скотт — это самое, блядь, ценное, что осталось в жизни Стайлза. И, если бы Скотт решил покончить с собой, шагнув в лужу бензина со спичкой в руках, Стайлз пошёл бы за ним без раздумий.       Но Стайлз несёт херню. А потом всё тонет в визге рвущегося металла.       Треск карбюратора. Шипение машинного масла. Скрежет днища.       Старенький седан, подаренный Скотту на шестнадцатилетие, умирает в муках. Его двигатель влетает Скотту в ноги, его стёкла осыпаются мелкой крошкой. Ремень безопасности врезается Стайлзу в грудь, прорезая кожу у горла, и придушивает так, что темнеет в глазах. Когда Стайлз пытается шевельнуться, его рёбра неприятно хрустят, но он не чувствует боли, пока не смотрит на Скотта.       Дерек ждёт.       Стайлз видит покрытый кровью высокий лоб. Слипшиеся волосы. Неестественно выгнувшиеся в суставах руки.       Стайлз говорит: «Скоро буду».       Кое-кто считает, что дежа вю — это предупреждение для тех, кто умеет слушать.       Поэтому он игнорирует входящие звонки от Дерека, ставит телефон на беззвучку и прячет его в карман.