Sugar-Free

      Стайлза слегка шатает. Спирт уже попал в его кровь, распространился по органам и теперь плещется где-то во внутреннем ухе. Стайлзу кажется, что его ведёт вперёд, но это лишь вестибулярная галлюцинация, последствия интоксикации алкоголем.       Он прижимает ладонь ко рту и жмурится, стараясь дышать глубоко и медленно, чтобы не вывернуться наизнанку прямо под кустами шиповника.       Ви́ски омывает стенки желудка, смешивается с соляной кислотой и обжигает пищевод. Стайлз не помнит, ел ли сегодня хоть что-то.       — Всё в пределах нормы, — бормочет Стайлз вслух, — незачем паниковать.       Паника — всего лишь чувство страха, усиленное в тысячу раз. Когда вы паникуете, у вас нарушается процесс мышления. Первой страдает простейшая логика: кто-то льёт воду на полыхнувшую проводку, кто-то тушит пламя голыми руками, кто-то прыгает из окна горящего здания, хотя пожарные уже выламывают дверь. Люди совершают глупости, когда по-настоящему боятся. Спросите любого из них в спокойное время: каждый выдаст вам безупречный алгоритм правильных действий:       Отключить электричество.       Перекрыть огню доступ к кислороду. Залить водой. Накрыть одеялом.       Лечь на пол и ждать, накрыв лицо влажным платком.       Это основы выживания, которым каждого из нас учат с детства. Но наступает критический момент, щёлкает та самая секунда, и человек уверен, что умрёт. Тогда остаётся лишь животный ужас. Напуганная коала держится за дерево, даже если ствол под её животом пылает. В её маленьком мозгу впечатано, что дом — безопасное место. И чем больнее становится, тем крепче она держится и будет держаться, пока сухожилия лап не сгорят.       Жизни Стайлза ничего не угрожает. Улица пуста. Прохладный воздух щекочет кончики пальцев. Проезжающие автомобили освещают пыльные участки дороги, которые никто не подметает.       Но он не может отделаться от странного ощущения.       Жухлые листья. Мёртвые звёзды. Мобильник, вибрирующий, вибрирующий и вибрирующий в его кармане. Когда Стайлз принимает вызов, диспетчер сообщает ему, что такси подъедет через пару минут. Чёрный седан с наклейкой «TW» на багажнике.       Стайлз останавливается у обочины. Ему приходится опереться о фонарный столб, чтобы не свалиться прямо под ноги проходящих мимо людей.       Которых нет.       Он чувствует себя уставшим. Как человек, намотанный на цилиндр грунтового катка и пропахавший по дороге сотый круг. А впереди, у края, обрыв. А впереди пропасть и сотни миль высоты. В неё свалят всё, что от него останется. На самом деле это не так уж много. Скорее — разочаровывающе мало.       Стайлз щурится. Пятна фонарного света отливают рыжиной. Глаза начинают слезиться от её переизбытка, и Стайлз прикрывает их, а когда открывает снова, то упирается взглядом в широкую морду седана. До неё всего пара шагов, но Стайлз не торопится.       Что-то его напрягает.       Червячок сомнения прогрызает себе путь сквозь диафрагму и ползёт вверх, оставляя скользкий след.       Водитель подмигивает фарами. Стайлз пытается разглядеть его лицо сквозь тонировку лобового стекла, но видит лишь темноту в темноте. Он медлит, но дверь автомобиля открывается с тихим щелчком и словами: «Эй, парень, ты едешь или как?» Тогда и только тогда он заставляет собственное тело качнуться вперёд. Это очень похоже на управление марионеткой. Требуется время, чтобы научиться правильно натягивать лески и заставить суставы куклы двигаться. Прямо сейчас Стайлзу тоже кажется, что кто-то дёргает его за нити.       Он ощущает натяжение мускулов, связок, всё то невообразимо сложное движение, которое совершают прямо сейчас его мышцы и скелет. Мозжечок изо всех сил старается держать его прямо, чтобы Стайлз доехал до Дерека в целости и сохранности, не раскроив себе по дороге череп.       Потом им нужно будет поговорить. Стайлзу придётся рассказать Дереку если не всё, то хотя бы часть, потому что он хочет быть рядом со Скоттом. Он хочет проводить с ним столько времени, сколько сможет, пока Скотт не очнётся.       Ему придётся поговорить с Бойдом. С Эрикой. Возможно — с Айзеком, хотя он до сих пор не уверен в том, что между ним и Скоттом происходит. Возможно, это лишь его воображение. У Стайлза оно с детства богатое.       Айфон Стайлза жужжит в кармане, как оставленный без присмотра и заклинивший вибратор, у которого никак не сядут батарейки. Это действует на нервы. Стайлз испытывает спонтанное желание вытащить мобильный и ударить его о сколотый край бордюра, но он, разумеется, этого не делает. Стайлз вообще-то умеет ценить вещи, даже если кажется, что это не так. Он не выкидывает чеки. Не избавляется от коробок. Если вдруг что-то случится, если всё пойдёт неважно, Стайлз сможет выручить за них немного денег.       Сможет продать подарки Дерека.       Эта мысль почти не тревожит. Дереку не приходилось откладывать деньги с собственных школьных обедов, чтобы сделать Стайлзу персональный подарок в Sony Store, как это делал Скотт. Ему не приходится экономить на счетах и перераспределять бюджет, чтобы выкроить немного денег на новенькую приставку, как это делала Мелисса. Дерек может купить сотни айфонов и открыть магазинчик Apple в очередном умирающем регионе Африки. Он может раздавать их бесплатно вместо гуманитарной помощи.       А вот Стайлз — не может. Поэтому он расставляет шире ноги, чтобы не свалиться, и дёргает дверь на себя. Затем наклоняется, уже собираясь сесть, но что-то заставляет его притормозить. Холодное, липкое чувство меж рёбер становится почти невыносимым, и тогда Стайлз смотрит на водителя. Он делает это больше по привычке, чем из туманных опасений, потому что не сразу понимает, что терпкий неясный запах принадлежит не дешёвому освежителю воздуха, а альфе, сидящему за рулём.       Он ведь сказал диспетчеру, что ему нужен водитель-бета.       Бета. Чёрный седан.       Взгляд Стайлза скользит к крыше салона, в которую он упирается рукой. Она тёмно-синяя.       Его мозг ещё не в порядке. Алкоголь делает разум похожим на сито, но даже в столь плачевном состоянии он способен анализировать. Стайлз понимает: всё, что нужно сделать, — взглянуть на багажник. Сначала извиниться перед водителем, пообещать десятку за простой, а потом обойти автомобиль и взглянуть. И если Стайлзу что-то, хоть что-то не понравится — уйти на безопасное расстояние до ближайшего супермаркета, где можно выбирать орешки со вкусом сыра хоть до пяти утра.       Стайлз говорит: «Простите. Я перепутал номер». Он говорит: «У меня расстройство вычислительного спектра. Я не понимаю разницу в цифрах. Пять для меня как восемь, девять — как два».       Он пытается шагнуть назад ровно в момент, когда горячая рука ложится на его поясницу, подталкивая в нутро седана.       — Садись в машину, малыш.       Кафрский лайм, терпкий одеколон, солёный пот. Влажный шёпот, обжигающий мочку уха.       — Мы просто немного развлечёмся. — Давление на спину становится сильнее. — Ты, я и мои друзья. Тебе понравится. Обещаю.       Альфа притирается к нему бёдрами, помечая своим запахом. Стайлз чувствует его стояк сквозь ткань брюк, когда отвечает:       — Не думаю. Я не фанат гэнг-бэнга.       — Никогда не поздно начать.       Стайлз кивает. Делает медленный вдох, пока альфа лапает его задницу.       Он знает, чем всё это кончится. Любой, кто умеет читать и дорос до криминальной хроники, — знает, а Стайлз за свою жизнь их перечитал предостаточно, и не только потому, что он сын шерифа и это, в каком-то смысле, у него в крови. Стайлз просто следует правилу: кто предупреждён, тот вооружён. А у Стайлза из оружия только сарказм и мозг, одно лишнее не помешает.       Его сердце бьётся быстрее. Организм начинает фильтрацию, надпочечники выбрасывают в кровь адреналин, и сознание проясняется. Внутренний голос шепчет: «Бей или беги, Стайлз. Бей или беги».       Он наклоняется вперёд, так, как будто готов согласиться, готов влезть в этот седан, раздвинуть ноги, сделать всё, что попросят. И, когда альфа наклоняется следом, чтобы помочь, Стайлз пробивает ему под дых. Его локоть врезается точно в солнечное сплетение, и альфа издаёт невнятный, булькающий звук и вытаращивает глаза, когда Стайлз оборачивается, чтобы приложить его дверью.       Бей или беги. Бей. Или. Беги.       Альфа оседает, потеряв ориентацию, но Стайлз знает: это не продлится дольше пары минут, и то — если ему повезёт. Всё, что было у Стайлза в запасе, его единственный козырь — неожиданность, и он разыграл его подчистую.       Он разворачивается так быстро, что скрипят подошвы старых кед, и бежит через дорогу к дурацкому аптечному табло с рекламой рыбьего жира. Там, за перекрёстком, должны быть люди, они могут помочь, но что-то налетает на Стайлза сбоку, хватает его, выворачивая из сустава запястье, и тащит назад. Стайлз бьёт в ответ сразу, на рывке, не целясь и не тормозя.       — Сука!       Ворот врезается Стайлзу под кадык, когда его дёргают за капюшон, губы лопаются под чьим-то кулаком.       Стайлз бьёт снова, но координация всё ещё плоха. Тяжёлая ладонь сжимает его шею, пытается придушить: Стайлз плюёт сгусток крови и слюны прямо в чьё-то лицо.       — Блядь! Ты отрабатывать будешь до утра!       Его скручивают и толкают к машине. Стайлз знает, что будет, когда он окажется внутри, он упирается ногами в асфальт, готовый сломать себе руки, если это поможет вырваться.       — Давай его сюда! Быстрее!       Стайлза хватают за грудки и ударяют об капот. Стальная эмблема рассекает бровь, кровь заливает глаза, попадает в рот, её приходится глотать. Он жмурится, но, едва чувствует свободу, бьёт снова. На разбитые костяшки будто плеснули сернистой кислотой.       Его валят на землю, прикладывают о бордюр затылком: альфа дико рычит, вдавливает колено в его живот, не давая выползти и не разрешая дышать.       — Жёстко нравится, да, мелкая выблядь? Да тебя тронь — потечёшь, какого хера ломаешься? Твой мужик бет ебёт? Или импотент?       — Выключи его нахуй. Хватит трепаться.       В голове Стайлза стоит самолётный гул, на коже вскипает, лопается кровь. Она бежит по подбородку, заливает веки и левую щёку, сворачиваясь на прохладном воздухе.       Мышцы горят, пульс шкалит. Колено давит сильней, и внутренности Стайлза сворачиваются узлом. Ещё немного, и он отключится. А как только он отключится, всё закончится. Вообще всё. Не будет искупления, не будет вторых шансов.       Стайлза тащат к машине, и сквозь шорох трущейся по асфальту байки к нему пробивается шелест шин.       Такси. Грёбаное такси. Грёбаное наконец-то.       Это придаёт ему дури, даёт последний залп адреналина. Стайлз пытается заорать, но грязная, пахнущая скипидаром ладонь затыкает ему рот.       — Рич, разберись.       Пауза. Тяжёлые шаги. До Стайлза доносится:       — Эй, приятель, лучше тебе съе…       Тишина. Словно кто-то нажал на «стоп», остановив концертную запись. Ни крика, ни стона, ни звука удара.       Только тишина.       Она прокручивает Стайлза, выжимает, словно центрифуга, и взрывается рыком. Ударами. Скрежетом железа. Хлопком дверей. Руки, держащие Стайлза, разжимаются. Стайлз слышит рык. Короткое: «Уёбок». Он теряет равновесие, падает и перекатывается вбок — дальше, дальше, как можно дальше от седана, — он часто моргает, размазывая кровь по лицу рукавами. Всё вокруг пропущено сквозь тёмно-красный фильтр, Стайлз смотрит на мир сквозь заляпанное вишнёвым сиропом стекло.       Это грязно-бордовое стекло показывает ему, как Дерек держит Ричи на вытянутой руке. Капот седана за ними сложился гармошкой и вздыбился, левая фара разбита, залитая кровью эмблема валяется на асфальте, в ореоле стеклянного крошева.       Когда мозгу нужно отвлечься, он цепляется за любую мелочь.       Стайлз не хочет смотреть на Дерека, но всё-таки смотрит.       Тело Ричи неестественно выгнуто, ноги болтаются над землёй, тщетно пытаясь найти опору. По прикидкам Стайлза, он весит фунтов триста, может и больше. Его огромные, покатые от жира плечи раза в два шире, чем плечи Дерека, но вены на его шее вздулись, мышцы напряжены так сильно, что это похоже на судорогу. Он хрипит, пытается разжать придушившую руку, он тратит на это все силы своего грузного, неповоротливого тела.       Дереку на его попытки насрать.       Глаза Ричи вылезают из орбит. Его лицо начинает стремительно синеть.       — Стайлз.       Голос Дерека спокоен, как у инструктора по йоге, разучивающего с учениками новую мантру.       — Это он ударил тебя?       Кожа Ричи блестит от крови и слюны, его подбородок свёрнут, нижние зубы касаются разорванной до уха щеки. Выбитую из пазух челюсть Стайлз видел лишь однажды, когда его одноклассник неудачно упал на угол учительского стола. Ему пришлось ставить металлические скобы, и он два месяца не мог говорить и нормально есть.       Страх передавливает Стайлзу трахею.       Время, которое простой человек может прожить без кислорода, ограничено пятью минутами. Оно может дойти до девяти, если вы натренированный фридайвер, но Ричи явно к таким не относится. Он больше не пытается вырваться, только хрипит, а затем обмякает.       Затем у Ричи начинаются конвульсии.       — Остановись. Ты же его убьёшь.       Машины пролетают мимо. Одна, вторая, третья. Никто не тормозит. Никто не пытается остановиться и спросить, в чём, собственно, дело. И Стайлз их понимает. Это защитный рефлекс. Стремление избежать опасности и сохранить свою шкурку. Никто не захочет спорить с человеком, у которого в руках заряженный глок. Вы согласитесь со всем, что он скажет.       Да, Земля плоская.       Да, Солнце вертится вокруг Луны.       Да, звёзды — это светлячки, взлетевшие высоко-высоко.       Когда Стайлз пытается говорить, он слегка шепелявит — из-за прокушенного языка и ёбаного страха, склеившего гортань. Его руки скользят по траве, ноги разъезжаются, организм бастует против желания встать, как бастовал, когда его тащили в хренов седан. Организм Стайлза хочет жить, даже если мозг использует все шансы, чтобы сдохнуть.       Голос Дерека такой же ровный:       — Знаешь, что они хотели сделать?       — Знаю.       Кажется, такси Стайлза только что проехало мимо.       — Ты сядешь, Дерек. Надолго. За трёх обмудков. Остановись. Не ломай себе жизнь.       Стайлз чувствует себя ведущим религиозной передачи. Чувствует себя миссионером, читающим проповедь отпетым маргиналам. Он говорит избитые фразы, говорит всё то дерьмо, что слышал краем уха на протяжении целой жизни. Стайлз рассказывает о тюремном пайке, о мучных червях в каше, о том, что случается с прямой кишкой альфы, когда его трахает такой же альфа. Стайлз говорит:       — Закон сделает им так плохо, как ты никогда не сделаешь.       И, когда рука Дерека всё же разжимается, он не чувствует ничего. Ни радости. Ни облегчения. Окровавленная туша Ричи похожа на любую другую. Но.       Где-то далеко, в своём полусне-полукоме, Скотт наверняка ему улыбнётся. Где-то далеко Скотт скажет: ты всё сделал правильно.

***

      Стайлз понятия не имеет, кто вызвал копов. Возможно, в ком-то взыграла совесть, возможно, это был даже бета-водитель такси, которое заказывал Стайлз.       Вместе с копами приезжает скорая. Пространство делится на рубин и ультрамарин, цветовая какофония бьёт по глазам, и Стайлз смежает веки, накрывая лицо ладонями. Кто-то из парамедиков подходит к нему.       — Сэр, могу я обработать ваши раны? Лучше сделать это сейчас, чтобы не началось воспаление.       Стайлз говорит:       — Воспаление — это хреново.       Он убирает руки. Бета смотрит с участием. На одну короткую, похожую на ядерную вспышку секунду Стайлзу кажется, что перед ним на корточках сидит Скотт. Это выражение лица, глаз, участия давит под рёбра сильнее, чем давило колено альфы.       Стайлз кивает. Ему нечего сказать. Впервые — совсем нечего.       — Сэр? Мистер Стилински? Я должен спросить: какая у вас фаза цикла?       Вопрос «какая у вас фаза цикла» на самом деле означает: «Не наступила ли у вас течка? Потому что если она наступила, то в случившемся виноваты вы, и вам придётся оплатить штраф, лечение пострадавших бедолаг и судебные иски в придачу. Даже если бил их до полусмерти ваш партнёр, вина лежит на вас и только на вас, сэр».       Где-то там, за его спиной, в машины скорой помощи грузят три тела. Ни одно из них не запаяно в брезент, значит, Дерек никого не убил.       Бета продолжает:       — Это для протокола.       — Фолликулярная.       Бета кивает. Переводит взгляд с него на Дерека. Хмурится.       — Если к утру появятся жалобы на головную боль, тошноту, головокружение, обязательно обратитесь к врачу. Вам показана госпитализация, сроком на неделю. Вы уверены, что хотите отказаться? Вы уверены, что на вас не оказывают давление?       Бета говорит о Дереке.       Стайлз просто кивает, не реагируя, когда бета прощается.       Он слишком, слишком устал.       Сержант полиции что-то втирает Дереку, они кивают друг другу, затем пожимают руки и расходятся. Полицейский идёт к седану с распахнутыми настежь дверями. Дерек — к Стайлзу.       — Вставай. Мы едем домой.       Именно в этот момент Стайлз понимает, как пиздецки ошибся. Дерек не спокоен. Дерек в бешеной ярости.

***

      Они выезжают на главную дорогу в абсолютном молчании. Воздух в салоне гудит, вибрирует тугим напряжением, которое, как гнойный нарыв, никак не может разорваться. Стайлз ждал, что Дерек будет кричать, что выместит на нём свою злость, но Дерек ни слова не говорит. Холодное дуло глока, приставленное к виску, — вот как ощущается его молчание. Но Дерек держит себя в руках, и пистолет всё никак не стреляет.       Кто-то должен нажать на спуск. Кто-то всегда должен.       Стайлз прижимает к груди испачканные в земле и крови рукава, чтобы нечаянно не испортить обивку сидения или приборную панель. Он старается делать как можно меньше движений, даже дышать старается незаметно. Это не так уж просто. У Стайлза ушли годы тренировок и сотни таблеток, чтобы научиться, но сейчас всё выходит само собой, потому что страх — неплохой мотиватор, а Стайлз боится. Стайлзу нехорошо. Возможно, Стайлзу нужен врач и МРТ, но он прислоняется виском к прохладному стеклу и на пару минут прикрывает глаза. Он занят, сортируя по полкам ощущения и перспективы.       — Как ты меня нашёл?       Стайлз смутно надеется услышать ответ, но Дерек не поворачивается, не отрывает взгляд от дороги и молчит. Вопрос повисает в воздухе, утяжеляя его процентов на семьдесят. Они проезжают перекрёсток. Один. Второй. Стайлз понятия не имеет, где они находятся. Эти улицы, это место ему незнакомо.       — В твой айфон встроена программа слежения.       Стайлз медленно моргает. Очень медленно.       — Ты установил в мой телефон маячок?..       Дерек не отвечает. Его безмолвие говорит само за себя, но Стайлз сейчас не тот, кто имеет право на претензии за вторжение в частную жизнь. Стайлз не идиот. Он мог бы стать жертвой группового изнасилования, он становился бы ею прямо сейчас, не окажись Дерек рядом. От этих мыслей кожа вдоль позвоночника становится липкой.       — Слушай, я не знал, что так выйдет. Я просто хотел немного развеяться, и…       — Мне плевать.       Брошенная вскользь фраза обрубает порыв объясниться на корню. От неё несёт холодом, как от распахнутого нутра рефрижератора, Стайлза начинает морозить.       — Ты разорвёшь со мной контракт?       — Возможно.       Внутри образуется чёрная дыра. Она появляется там, игнорируя законы физики, и вбирает в себя всё, оставляя выжратую инеем пустоту.       Они притормаживают на светофоре. Людей нет, улица пуста, но Дерек всё равно тормозит, дожидаясь, пока загорится зелёный.       Такой осторожный. Такой правильный. Совсем, совсем не похожий на Стайлза с его вечными штрафами за превышение.       — Я мог не успеть.       «Знаешь, что они хотели с тобой сделать?»       Стайлз вжимается в спинку кресла. Ремень безопасности врезается в его плечо, но Стайлз едва чувствует трение нейлона о кожу.       — Знаю. Мне жаль.       Когда Дерек поворачивает голову, Стайлз ловит его взгляд. Острое, как вязальная спица, чувство, застревает у Стайлза в горле. На этот раз Дерек его не подавляет. Дерек позволяет ощутить его в полной мере, пока светофор сменяет сигнальные огни.       Стайлз пытается проглотить разочарование, но это всё равно что глотать кусок спрессованных еловых щепок. Он раздирает в кровь глотку, ранит мягкое нёбо и задевает лёгкие опилками. Стайлз чувствует, как опилки вонзаются в бронхи, на каждом вдохе.       — С сегодняшнего дня спишь у себя. Не хочу, чтобы ты прикасался к моей постели.       Стайлз вскидывает голову, но ничего не говорит. Чёрная дыра разрастается в груди и пожирает его целиком.